- 1 -

Много лет подряд каждое утро я выходил из дома в костюме и галстуке: таков был непременный дресс-код на моей работе. Как-то я допустил вольность - явился в джинсах и свитере, и «первая леди» - жена главного начальника - пожурила меня за сходство с учителем физкультуры. Это был моветон; и еще надолго мне пришлось запечатать себя в сковывающую оболочку парадной «спецодежды». Я имел дело с огромным количеством людей, но большинство из них вспоминало мое имя-отчество два раза в году – в январе и июне: тогда я был нужен всем. От сессии до сессии живут студенты весело, а в экзаменационную пору они терзают преподавателей, одним из которых я и был.

Студенчество, несмотря на личные интересы каждого, – масса довольно аморфная. Непросто расшевелить ее на общественные акции. Над этой проблемой ломают голову политические активисты и агитаторы разных мастей. То ли им деньги платят за то, что сотни человек отрываются от учебы и выходят на площади с чужими словами и лозунгами, то ли живчики они такие, - не знаю. Стараюсь держаться от них подальше: настораживает ненормальный блеск в глазах.

В 2003 году, после нападения США на Ирак, эти идейные ребята стали подбивать студентов нашего вуза - и той группы, где я был куратором, заклеймить позором Пентагон на главной площади Воронежа. Мне стало досадно, что ответственность за внешнеполитические просчеты перекладывается на плечи, в сущности, детей; если уж взрослые дяди в правительстве боятся треснуть кулаком о стол переговоров, то и из студентов-провинциалов не надо делать шутов. Несправедливо это, некрасиво. Но, в то же время, я видел, что мои «подшефные» хотят сотворить добро: проснулись души прекрасные порывы. И я решил помочь им - и тем, кто действительно нуждался в помощи. Короче, вместо митинга «Позор администрации Буша!» мы поехали в детский интернат.

Я созвонился с администрацией интерната; мои ребята повесили рядом с расписанием красочный плакат с призывом помочь детишкам. Откликнулись многие – и студенты, и преподаватели. Мы ехали к детям на трех машинах – везли подарки. Было и радостно, и боязно.

У дверей интерната мы появились в оговоренное время, но сразу нас не пустили: «Обождите». Уныло переминаясь под окнами, мы обратили внимание на УАЗик неотложки за углом. Такого раритета раньше не приходилось видеть: машина была битая-перебитая. Как только выпускают таких монстров на городские улицы? Скоро, однако, все объяснилось.

Распахнулись двери, и во двор, словно грязный дырявый мяч, выкатилась толпа: санитары в халатах неописуемого цвета, суровые уборщицы с палками-швабрами, взъерошенные воспитатели. В самом центре этого клубка мотался 13-14-летний подросток, из-за которого, видимо, и разгорелся весь сыр-бор. На нем был такой же грязный, как на санитарах, халат, только с длинными рукавами, перекинутыми крест-накрест и завязанными за спиной: смирительная рубашка. Он синусоидой ковылял на согнутых ногах, закатанные глаза не фокусировались ни на чем. «Полчаса за ним гонялись по коридорам, пока не вкололи, - охала одна уборщица другой, - теперь опять на два месяца в психушку». Так вот откуда раздолбанный УАЗик: «дурка» у нас за городом. Н-да…

Малолетнего пациента запихнули в психовоз, который еще долго не хотел заводиться. Когда двор опустел, на нас, наконец, обратили внимание: больно уж серьезные ребята с большими мешками. «А, с подарками приехали? Заходите!» Заходили мы уже без особой радости – с боязнью.
Длинными коридорами нас провели в большой пустой зал: «Подождите, сейчас приведут младшую группу. Вы ведь к малышам?»
КАК ведут малышей, мы услышали: сначала детский писк и визг, а потом матерный загиб грубым женским голосом. Еще по пути детям матюгами объясняли: ПОДАРКИ В РУКИ НЕ БРАТЬ - воспитатели потом сами все раздадут!

В зале появилась пестрая стайка из двадцати 5-7 летних чижиков-пыжиков. Увидев меня в неизбежной галстучно-костюмной униформе и взрослых нарядных ребят, детишки сразу растерялись и, как щенята, плотно-плотно сбились в кучку. В глазах – любопытство и тревога. Такого по-настоящему инстинктивного поведения у маленьких людей я еще не видел. Не растерялась только воспитательница, толстая краснощекая тетка:
«Так, что вы нам привезли?»

И тут же, не представив нас, забыв про детей, полезла в наши мешки: «Ага, это еда, это канцтовары, это игрушки, - очччень хорошо, - а вот и одежда». Стала доставать одну вещь за другой, разглядывала, и вдруг с нескрываемым разочарованием: «А разве вам не говорили, что мы для наших деточек принимаем только новые вещи? Мы их любим!» - последняя фраза с явным вызовом. «Да это от наших младших братишек и сестренок, все незаношенное и постиранное, как новенькое. Вы посмотрите, как ваши дети одеты! Неужто это им не подойдет?!» - возмутились мои студенты. «Ладно, разберемся», - проворчала тетка. Действительно, дети были одеты ужасно, как в фильмах о Великой Отечественной войне.

Причина краснощекости воспитательницы определилась сразу: от нее за версту разило перегаром. Мы недоуменно заворчали, она неожиданно смутилась и ушла за сменщицей - худенькой доброжелательной женщиной. В ее присутствии дети раскрепостились, и мы стали знакомиться. Для уничтожения барьера понимания я снял галстук и засунул его в карман; детишки осмелели. Но все равно настороженность их полностью не прошла: стоило нам обратиться к ним с общим вопросом, они тут же сжимались в стайку, искали глазами глаза друг друга. Волчата-глупыши...

Помня о подслушанном приказе подарки не брать, мы сразу же начали чуть не силой всовывать в детские ручонки игрушки: ясно было, что потом ЭТИМ детям они не достанутся. По тому, какая началась возня, как мальчишки хватали кукол, а девчонки – машинки, я понял, что игрушками малыши не избалованы. Они прижимали плюшевых зверюшек к груди, умильно шепелявили с ними, – быть может, только сегодня обретя СВОЕГО СОБСТВЕННОГО друга… Кое-кто засобирался в детскую – чтобы спрятать нежданное-негаданное сокровище под подушкой. А один пятилетний мальчишка уселся на пол и стал сосредоточенно долбить друг о друга полицейские машинки со словами: «Смерть! Смерть! Смерть!»
На вопрос, зачем ты это делаешь?- он ответил: «Чтоб там внутри все менты сдохли!»
Мы были ошарашены… «Что вы хотите, - вздохнула тоненькая воспитательница, - родился в тюрьме. Тут у большинства есть родители – кто отказался, кто по тюрьмам. Да и интернат наш – настоящая колония, только колючей проволоки нет». Сердце сжалось…

Очередным потрясением для нас стал устроенный для малышни «сладкий стол». Дети не знали, как едят бананы, а из зефира пробовали лепить. Мы объяснили, что и как, оказалось - вкусно, понравилось.

Потом – представление. Мои ребята развернули инсценировку и вовлекли в нее детей. Прошло семь лет, а я помню еще тот щенячий восторг, с которым малышня играла в театр! Едва ли есть на свете больший смысл жизни, чем ТАКОЙ блеск детских глазенок!

Я разговорился с воспитательницей. «Да, дети разные,- посетовала она, - есть очень трудные, неподдающиеся, а есть такие разумные, талантливые, что прямо оторопь берет. Вот хотя бы Соня и Миша – совсем малыши, а уже бегло читают, а рассуждают прямо как взрослые. И, главное, - добрые, всех любят». Я посмотрел на рыжую девочку с огромными карими глазами и щуплого темноволосого мальчишку: «Что с ними будет после интерната?»

«А что будет, - ответила она, - в лучшем случае - ПТУ, у нас ведь неполная школа. Обидно за умненьких детишек – совсем для них дороги нет. Несправедливо это». «Несправедливо», - соглашаюсь я. Тут же в голове созревает план хоть частичного исправления этой несправедливости.

Наигравшись и накормив детвору, мы прощаемся. Обещаем приезжать. Один из мальчишек не выдерживает и спрашивает меня: «Дяденька, а они – твои дети?». Это он о студентах. Мы смеемся: «детишки» всего на семь лет младше «папаши».

- Да, - говорю, - мои дети, студенты.
- А кто это – студенты? - Вижу, никто не знает, и интересно всем.
- Это ребята, которые отучились в школе и учатся дальше.
- А разве дальше можно учиться?
- Конечно, можно. Чтобы больше знать, чтобы работать на интересной работе.
Минутная тишина. Клопы что-то соображают. Один вдруг резюмирует:
«Значит, они очень богатые».
Я поражен: «Почему?»
- Потому что нельзя просто так после школы учиться.

Выходим. На душе как-то муторно.
На улице я напяливаю галстук: прямо сейчас возвращаюсь на работу, чтобы осуществить свой план. У нашего вуза есть в городе профильные классы. Надо убедить руководство, чтобы туда брали и умненьких детишек из интерната. Хоть одного-двух в год. Еду, полный решимости.

Но переговоры я быстро – и с треском проваливаю. Обучение в вузе и профильных классах – платное, желающих и так много. Зачем рисковать с неизведанным халявным контингентом?

Мы еще много раз ездили к детям – по зову сердца. Потом я решил поменять жизнь – и перестал быть преподавателем. Галстуки-удавки теперь надеваю редко: осточертели. Снова побывал со своими – уже бывшими - студентами в интернате. Хочется верить, что традиция прижилась, и другие студенты по-прежнему будут навещать детей и без меня. От тех, МОИХ, ребят-третьекурсников я еще тогда, после первой поездки, получил к Новому году открытку с подписью: «Ваши дети».

- 2 -

Электричка медленно, как корабль, отчаливает от платформы. Впереди почти пять часов пути. Дорогу я обычно коротаю за чтением. Вот и сейчас развернул газету, но не могу вчитаться из-за надсадного гула сзади. Какой-то мужик разоряется, костерит на чем свет стоит правительство, доведшее всех до ручки, жучит обнаглевших олигархов, сетует на тяготы своей жизни. Пара женских голосов с готовностью поддакивает: «И не говори!» Распалив себя до катарсиса, мужик изрекает: «Одна несправедливость! Нигде у нас нет места порядочному человеку!» Я с любопытством оборачиваюсь: еще не приходилось видеть порядочного человека, ТАК публично себя аттестующего.

Мужик как мужик, лет сорока или под сорок. Худощавый, скуластый, рыжеватые усы и щетина. Вязаная шапочка сбилась на оттопыренных ушах. Глазки маленькие, унылые: самому себя, видать, жалко. Но что-то знакомое… Нет, не может быть. Но порядочный человек тоже внимательно разглядывает меня и, встретившись взглядом, поспешно отворачивается - и снова, усиленно-натужно воодушевляясь, вещует. Значит - он, Ушастый. Узнал…

В пятом классе я как-то повздорил со своим одноклассником: тот обидно обзывался. Решили после уроков встретиться «один на один». Учились во вторую смену, зима, после шестого урока за окном темень. В глухом школьном дворе меня ждал сюрприз: вместо обидчика навстречу двинулись пять старшеклассников с алюминиевыми лыжными палками. «Это нечестно, гады!» - только и крикнул я, перелетая, как Сергей Бубка, через здоровенный забор. Вдруг так захотелось жить, что я взял эту высоту и по-спринтерски пробежал километр до дома. Так выяснилось, что мой оскорбитель – свой человек в школьной банде.

Закончилась моя спокойная жизнь, и начались унижения и страхи. В школе я каждый день получал от старшеклассников подзатыльники, а после уроков таился - и черными дворами, которыми сроду не хаживал, пробирался домой. Сказано было: «Поймаем – убьем». Больше всех глумился Ушастый, года на три меня старше и на голову выше. Я был отличником-интеллигентиком - за счет таких обычно и самоутверждается всякая дрянь. По школе и по городу эта шайка всегда ходила кучей. И свет мне стал не мил.

У страха самое страшное – его протяженность. Затянувшийся страх подавляет, веет обреченностью. Моя фобия, к счастью, не длилась вечно. Посреди урока меня, дежурного, послали за журналом в учительскую. Я спускался по пустой лестнице, напевая арию Фигаро «Мальчик резвый, кудрявый…» На слове «влюбленный» чья-то пятка саданула мне сверху по затылку, и я кубарем полетел вниз. Долго валяться не пришлось: два архангела подхватили под мышки и потащили наверх, под чердак. Заломали руки. И тут нарисовался Ушастый. «Держите крепче и по морде не бейте, - скомандовал он, - а то потом затаскают». «Отпустите, это нечестно – трое на одного, несправедливо!» - вырывался я. «Несправедливо? - усмехнулся Ушастый, плюнул мне в лицо и со всей силой дал под дых, - А так справедливее?» В глазах у меня потемнело, уши заложило, подступила тошнота – от боли и унижения. «Крепче держите!» - еще раз рявкнул он – я все лягался и выкручивался - и принялся своими тяжеленными ботинками бить мне по ногам, по берцовым костям. Бил долго. Когда архангелы отпустили, я, как подкошенный, свалился. Изваляв меня в куче известки и напоследок пригрозив убить, если кому-нибудь расскажу, троица убежала. Рожи у них были потные, зверские, садистские.

До дома из-за дикой боли я еле дошел. Поздно вечером с работы вернулся отец. Скрывать что-то было глупо. Он не стал рассусоливать: «Завтра в школу пойдем вдвоем».

Под руку он дотащил меня до школы. Шли мы медленно – болели отбитые, распухшие ноги – и опоздали к уроку. В пустынном коридоре нам попался…Ушастый! И какое испуганное лицо, господи, как он, оказывается, быстро бегает! Но не быстрее отца. Отец зажал его в углу, я приковылял. Ушастый уже хныкал (ростом с отца!): «Я не хотел… Это они… они…» Я ждал, что отец разойдется в нотациях – он на это мастер – но он произнес только одно слово: «Подонок». Затем кивнул мне. Я все понял. Плюнул Ушастому в глаз, треснул пару раз по ребрам: ОН НЕ СОПРОТИВЛЯЛСЯ, ДАЖЕ ПУСТИЛ СЛЕЗУ, - бить его было как-то гадливо.
Так все закончилось.

Сейчас я изредка встречаю членов той давнишней школьной шоблы, которые, конечно, усиленно меня не узнают. Все они на одно лицо: преждевременно состарившиеся, неухоженные, опустившиеся, - одним словом, жалкие.
Интересно, считают ли эти порядочные люди, подобно Ушастому, что жизнь обошлась с ними несправедливо? Кого винят они в этой несправедливости?

Роман Евликов