Снежинки весело и беззаботно кружились под переборы испанской гитары. Альгамбра, фламенко, коррида – и русский снег. Пламя и лед. Испания изливалась откуда-то сверху, вместе со снегом – из многочисленных динамиков, затерявшихся на столбах в убеленных кронах деревьев. Гитара медленно затихала, затем звучала все громче и отчетливее: я шел от одного «поющего» столба к другому.

Народу на улице было много: воскресенье. Намётанный глаз фотолюбителя время от времени выхватывал из толпы странные двухголовые существа: позади обычной головы в шапке или капюшоне маячила длинная и узкая «голова» - зачехленный гитарный гриф. В городе гитарный бум. Знакомый продавец в музыкальном магазине похвалился, что только за месяц продал сорок ученических гитар. Гитара двинулась в массы. А я шел на концерт гитарной музыки.

О мероприятии сообщила реклама по радио. Никаких подробностей. Это могло быть чем угодно: сборищем панков, променадом металлистов или выступлением учеников музыкальных школ. Но местом проведения была названа областная научная библиотека, и я рассудил, что в библиотеке (да еще научной) в любом случае всё должно быть благопристойно.

На ступенях библиотеки толпилась, однако, шумная косматая молодежь. «Значит, всё-таки панки или какие-нибудь эмо. Вот тебе и концерт, обслушаешься!» - зло подумал я и собрался было отчаливать, но любопытство пересилило, и я протиснулся сквозь орущих лохматиков в хранилище знаний. Гардероб, лестница, четвертый этаж, переполненный лекционный зал. Где-то в последних рядах заметил пустое кресло, на котором лежал … бадик. Сухой старик без особого энтузиазма забрал его, и я приземлился.

Повсюду - седины, лысины и высокие «химические» прически в стиле 70-х годов. Одни старики! Отчетливо пахло нафталином: «на публику» из шкафов извлечены лучшие наряды. Старик с бадиком справа и нахмуренная бабулька слева недоверчиво посмотрели меня: не по ошибке ли здесь такой молодой? Я несколько неуверенно уточнил по поводу концерта. «Будет здесь. И уберите куда-нибудь свои ноги, чтобы мы могли кресла назад подвинуть. – Вот-вот, а то сидеть совершенно невозможно!» Это все точки над «i» расставили две пожилые начальственного вида дамы спереди. Я сел полубоком, дамы довольно бесцеремонно наехали креслами мне на ноги. Больно, но я сдержался, лишь учтиво предложил посадить их обеих к себе на колени, чтобы они чувствовали себя как дома. Дамы испепелили меня возмущенными взглядами («ну и молодежь пошла!») и с достоинством отвернулись. Уф!

Осмотрелся. Да, молодежи вокруг почти совсем нет. А где же толпа эмо? Значит, лохмачи пришли не на концерт, а в информационный центр при библиотеке. Там для всяких неучей специалисты «скачивают» курсовые и дипломные работы. Молодежь бережет себя от чрезмерных интеллектуальных нагрузок. Впрочем, всё равно, - главное, на концерте орать некому будет. И то хорошо.

Я подумал, что концерт для такой аудитории должен вести непременно важный профессор или почтенная актриса, но ошибся: на сцене появилась молоденькая девушка, наверное, студентка музыкального училища. Видимо, старики тоже не ожидали увидеть столь юное создание и недоуменно зашушукались. В этом шуме я едва расслышал название концерта – «Мелодии разных лет». Оказывается, выступать перед нами будут два гитариста-любителя. Девушка особенно отметила, что музыканты относят себя именно к любителям, гитарой увлеклись они довольно поздно, но уровень игры у них далеко не любительский.

С этими словами на сцену вышли двое пожилых подтянутых мужчин. Пока они настраивали инструменты, я обратил внимание, что одна гитара – явно цыганских кровей: миниатюрная, с узкой талией, прихотливо украшенная кругляшками-монистами по розетке и вдоль бортов деки. По этой цыганской гитаре я узнал музыкантов: как-то давно слушал в городском сквере их игру. Помнится, исполняли они тогда на два голоса что-то из Поля Мориа и «Besame mucho». Да, играли они мастерски: полнозвучно и проникновенно.

Теперь же в начале концерта звучала старинная музыка. Переливчатые трели, звенящие серебром флажолеты, причудливые изломы многоголосных мелодий навевали образы задумчивых гитаристок и лютнисток с картин Вермеера. Наверное, еще с тех пор за классической гитарой закрепилось реноме камерного инструмента: для больших концертов она якобы слишком тиха. Но две эти гитары пели без недомолвок. Здесь всё совпало – и отточенная, выразительная игра, и изумительная звуковая насыщенность барочной музыки. Даже в последних рядах чувствовалось ритмическое колебание воздуха.

Однако красоты классической музыки прельстили не всех. Под синкопические россыпи сонаты Рамо в партере поднялся здоровенный щекастый парень в ярко-красной футболке с надписью «NANO» и с черной атласной лентой в курчавых волосах (зрелище было еще то!) Обведя нарочито обезумевшим взглядом зал и картинно прижав ладони к вискам (это, видимо, означало: «Господи, куда я попал?!»), детина вразвалку, с аффектом направился к выходу. Эта дикая сцена возмутила меня. «Один из панков все-таки прорвался», - мелькнула ехидная мысль. Но музыканты слаженно закончили пьесу; кажется, они вовсе не обратили внимания на молодого невежу. Зато две дамы передо мной обратили: «Ишь, нахал мордатый!» - и что-то нелицеприятное, набиравшее обороты о нынешней молодежи вообще. Но антиювенильная риторика в самом зародыше была задушена скучавшей до поры до времени бабулькой слева. Она внезапно очнулась и с явным вызовом бросила вперед: «Я пришла сюда слушать гитару, а не вашу болтовню!» Вид у меломанки был такой воинственный, что болтушки притихли, обиженно поджав губы. Бабулька от скорой и филигранной победы даже раскраснелась: пой, гитарная струна!

Вторая часть концерта прошла в духе «Romantic collection»: Эннио Морриконе, Нино Рота, Поль Мориа, Френсис Лей. Когда зазвучала «Голубка» Себастьяна Ирадье, в передних рядах снова случилось движение: там появилась пожилая дама с накрученными локонами. Накинув на плечи кружевную шаль, она плавно двинулась к сцене. «Ей-то чем гитаристы не угодили?» - напрягся я в ожидании новой выходки в духе NANO-хама. Таинственная незнакомка и впрямь удивила: взмахнув шалью, словно голубиным крылом, она вдруг запела:

Зал взорвался аплодисментами: оказывается, это была известная артистка, а я-то подумал… Со всех сторон зашептали: «Лена, Леночка, красавица наша!» А важные дамы спереди, рискуя схлопотать от бдящей бабульки, кратко резюмировали: «Отлично выглядит. - Для 71 года более чем. Молодец!»

Видно, старики в зале хорошо знали певицу; может, ее сценическая карьера проходила на их глазах, и вместе вели они счет прожитым годам. Невидимая теплая волна прокатилась от сцены по рядам – женщины заулыбались, у мужчин засверкали глаза, все как-то распрямились, подобрели, помолодели: это была их певица, и пела она для них.

Голос ее сначала звучал неровно – то слишком forte, то чересчур piano, но скоро теплая волна, отраженная сотнями глаз и сердец, вернулась к ней, голос согрелся – и полился чистым сопрано.

Редко мне приходилось видеть такое душевное единение исполнителей и аудитории. Гитаристы и певица творили чудо. Эта внутренняя связь была иного свойства, нежели бездумная экзальтация рок-концертов или расхристанное панибратство ресторанного шансона. Здесь ощущалось что-то глубокое, осмысленное, душевное, что-то настоящее, не наносное. То, что должно быть в человеке – и наверняка есть, только часто сам человек об этом и не подозревает.

Звонкие гитарные струны сплелись с потаенными струнами души, проникновенное пение бередило чувства. Предугадали ли это музыканты, или просто так совпало, но следующее отделение – «Песни советских композиторов» позволило разволновавшимся людям отпустить свои эмоции. Пение – это концентрированное проживание картин былого вновь и вновь. Музыкой в эти картины можно добавить такие краски, которых в действительности не было, ведь песня – это маленькая, но чрезвычайно насыщенная жизнь. Люди запели. Пение зарождалось из нестройного всхлипывания, смущенного покашливания и сдавленного подвывания; затем разрозненные, заскорузлые голоса, ведомые двумя гитарами и сопрано, настраивались на общую волну, попадали в унисон, - и огромный зал постепенно превращался в диковинный живой орган. Флейтами свистели тонкие голоса-трубочки, виолончельными альтами пели средние регистры, полковыми геликонами гудели суровые басы-старики. Каждый пел о своем, но послание адресовалось всем.

Песня освобождала сердца от подспудной, затаенной тоски по безвозвратно уходящей жизни. Живые песни исчезнувшей страны напоминали о годах, когда все эти старики были молоды и счастливы, когда всё еще было впереди. А теперь впереди лишь воспоминания. И старыми, но не стареющими песнями они посылали горький и светлый привет самим себе – юным, сильным, красивым, почти что всемогущим. Было, было, всё было… Я понял их чувства, и старики стали мне вдруг ближе: ведь и я иду той же дорогой, только вышел чуть позже.

Расчувствовавшемуся хору требовалась передышка. Ведущая объявила инструментальное отделение – «Цыганские напевы». Гитаристы расставляли ноты, и с задних рядов раздался женский голос: «Сыграйте Besame mucho!» Зал рассмеялся: забавная реплика развеяла только что пережитое волнение. Смех – лучший громоотвод.

Цыганская музыка, что звучала сейчас, намного шире выходила за рамки привычных песенок с непременным припевом «ай-нэ-нэ». В гитарном переборе слышалось что-то неутолимо-страстное, тоскливо-безутешное, безудержно-хмельное. В характерных цыганских проигрышах белели бескрайние снега России, плавились под нещадным солнцем раскаленные дороги Испании. Да, испанский колорит был явственен, и не случайно: еще в середине XV века в Андалузии осело множество цыганских родов, которые объединили свои древние напевы и мелодии новой родины в невиданном искусстве фламенко. Вот почему цыганская гитара часто вспоминает об Испании. А великий испанец Гарсиа Лорка прославил цыганскую гитару:

Такие картины рождались под пение двух гитар. Но «цыганское» отделение музыканты завершили все же с юмором: «Мохнатый шмель – на душистый хмель, цапля серая – в камыши». Зал ликовал.

Заключительная часть концерта – «Русские романсы» - была построена по принципу восхождения: каждая новая пьеса казалась прекраснее и пленительнее предыдущей. Эмоциональный градус в зрительных рядах снова возрастал. Предпоследний номер – «Утро туманное» - прошел в громких сентиментальных вздохах. Казалось, и музыканты разделяли чувства публики, - и финальный романс – «Только раз» - зазвучал так задушевно, так пронзительно-щемяще, что тщетно возводимая плотина спокойствия рухнула, и внезапно весь зал в едином порыве запел:

Когда отзвучал последний аккорд, неистовые аплодисменты и несмолкающие крики одобрения ясно дали понять, что слушатели расходиться не собираются, и концерт еще не окончен. Музыканты были тронуты таким вниманием; они, казалось, сами не ожидали подобного эффекта своего выступления. Решение было найдено самое благородное и великодушное. К рампе подошел мужчина с цыганской гитарой и предложил: «Давайте петь дальше. Вы ведь никуда не спешите?» Что тут началось! Продолжительный вопль всеобщего ликования был прерван, однако, тем же голосом: «Ну сыграйте Besame mucho! Я же знаю, что вы можете!» Снова смех в зале. Гитаристы оправдываются, что не взяли этих нот, так что в другой раз.

И полились дивные русские мелодии, и зал вновь стал огромным многоголосным инструментом. Гитаристы играли с видимым наслаждением: ведь музыка от души – это голос нашего сердца. Постепенно и я, словно околдованный пением гейневской златовласой Лорелеи, отдался мерному течению знакомых мотивов и поплыл туда, где

Уже со второго романса – «Я встретил вас» - я стал замечать, что, оказывается, протяжно бормочу под нос окончания строк: «и все былое» - «ожило» - «золотое» – «так тепло». Но вот зазвучала «Ночь нежна» - и мягкий хрипловатый шелест старческих голосов теплой волной охватил меня, закачал, я забылся, закрыл глаза и открыл рот:

Когда я закрыл рот и открыл глаза, дед справа, бабулька слева и дамы спереди пристально смотрели на меня. Я покраснел: значит, все-таки спел. Голос у меня неприятный, какой-то глухой и диковатый, поэтому я обычно щажу чужие нервы и помалкиваю, а тут не сдержался. Но «зрители» глядели на меня по-доброму, дедок даже одобрительно крякнул, а бабулька заулыбалась. Может, я постепенно переставал быть в их глазах «этой молодежью», становился своим? «Вот, - сказала одна дама, - а я ведь говорила внучке: пойдем на концерт, не пожалеешь. А она мне: отвянь, ба, и без тебя тошно». «Ничего-то они не понимают», - согласилась вторая дама. Я терялся в догадках, о чем сожалела «ба»: о том, что внучка не услышала прекрасную гитарную игру - или что не увидела она, как я мычу грустный романс? Отчего внучке тошно, узнать тоже не удалось: бабулька слева, хоть и улыбалась обманчиво, на деле была в постоянной боеготовности. Опять мешают ей слушать гитару! Затевалась перебранка. А гитары меж тем начали «Отцвели уж давно хризантемы в саду». И случилось чудо – музыка погасила разгоравшуюся локальную войну, через мгновение все три воинственные грации старательно тянули:

На улице по-прежнему звучала гитара. Темно-синее небо, желтоватые натриевые фонари и золотистые снежинки, кружащиеся под «El condor pasa» - «Полет кондора». Перелезая через сугроб, я представил, как невозмутимо-величественно парит над заснеженными Андами эта огромная птица. Все ей нипочем: она в своей стихии. И видит кондор, как там внизу, в горных расщелинах, прячутся от жестокой вьюги крошечные человечки (я решил, что это индейцы-инки; они давно исчезли, поэтому их еще жальче). Замерзают, наверное. Но кондору все равно: он слишком высоко.

Динамикам на столбах стало жаль меня и несчастных инков: гитара вдруг запела мелодию жаркой Мексики: «Besame mucho» – «Целуй меня крепко!»

Дома я расчехлил свою гитару, подкрутил колки, размял пальцы – и… Ладно, чего уж там: играю я еще хуже, чем пою. Пока что.

Роман Евликов