Мне жаль хулителей теории роли личности в истории: у них небогатый жизненный опыт. Если бы они учились в моем классе, они неизбежно пришли бы к заключению, что историю двигают единицы, а тысячи и миллионы из-за них в историю попадают. Если и не миллионы, то уж точно десятки. Наш четвертый класс, влачивший долгое время размеренно-упорядоченное существование, был поставлен на уши и втянут в разные истории одним человеком – новеньким, лопоухим и большеротым мальчишкой в куцых, до щиколоток, брюках. «Смотрите, какой утенок в коротеньких штанишках, - хихикнул кто-то при его появлении, - прямо Васек какой-то». Почему Васек – непонятно, - наверное, что-то пренебрежительное. Так мальчик Витя из города Иваново стал Утенком Васей.

Знакомиться он не спешил, смотрел волчонком, словно оценивая нас и потенциальную угрозу для себя. Помимо настороженности мы отметили любопытство новенького: в тот же день, после урока истории, что проходила в школьном музее, он надолго задержался у стеклянных витрин, с раскрытым ртом рассматривая экспозицию о Великой Отечественной войне. Мы-то к ней давно привыкли и уже не обращали внимания. А его как зацепило! Неспешно стайкой мы плелись домой, когда он пролетел мимо. Даже со спины было видно, что чему-то рад, улыбается: щеки раздались и уши-локаторы разъехались. Вот как ему понравилось в нашей школе! В руках он подбрасывал какую-то желтую блестящую железяку.

А наутро учителя ходили по коридорам с квадратными глазами: случилось ЧП, «неслыханный акт вандализма», как объяснили нам. Мы ничего не поняли, но сразу испугались. Посреди урока в класс вошла процессия во главе с директором: после нашего вчерашнего занятия в школьном музее обнаружили разбитую витрину, исчезла артиллерийская гильза с землей из Брестской крепости. Мы все разом, как по команде, обернулись к новенькому. Он моментально пошел в наступление: «Чё вам надо?! А чё сразу я?! Я ничё не брал!»

Утенка «колола» директор, «ломала» завуч, «обрабатывала» классный руководитель (должности – мужские, но все, понятное дело, - женщины). Он нахально твердил одно: «Ничё не знаю… А вы докажете?!»
Тогда весь класс отправился к нему домой. Оказалось, он живет недалеко от меня.

Дверь отворила пьяная в хлам тетка с разбитой губой. В то время хмельные дамы не были еще привычным элементом пейзажа, поэтому мы опешили. Над женской отекшей физиономией повисла сизая обезьяноподобная рожа с косматыми бровями. Ясно, - это родители нашего «героя». Прием был нелюбезен: «Какого … вам тут надо?» Мы совсем оцепенели, но классная руководительница быстро пришла в себя, решительно шагнула в дом, потеснив пьянчуг. Мы – за ней. На загаженном столе среди бутылок красовалась музейная гильза - прямо фронтовой натюрморт. В нашем классе появился вор. Мы опозорены на всю школу!

Учительница и мы взялись его перевоспитывать: «промывали мозги» на классных часах, устраивали индивидуальные занятия, давали «общественную нагрузку». Витек со всем соглашался, не спорил. Но заметно было, что себя он не корил, а все наши наставления и переживания за его судьбу пропускал мимо ушей. Наша забота вызывала у него снисходительную усмешку: старайтесь, старайтесь… Но целый год после этого случая он не воровал. Или мы просто ничего не знали.

А мальчишка он был одаренный. Хоть учился он в основном на тройки, это никак не характеризовало его способности. В том гадюшнике, где он жил, у него вряд ли была возможность спокойно посидеть над учебниками. Выручала его феноменальная память и сообразительность. Любое объяснение, текст любой сложности он «запечатлевал» с одного захода – и воспроизводил без сбоев. Он понимал, когда и куда нужно вставить нужный фрагмент информации. Особенно впечатляюще это выглядело на уроках английского: после первого прочтения он пересказывал слово в слово текст в страницу и, не мешкая, отвечал на вопросы готовыми фразами. Правда, прононс был чудовищный: например, «this is a table» звучало как «висизэчейбл». Но скорость говорения скрадывала все огрехи: язык у него был без костей.

Год Витек держался. А через год в нашей школе проходили районные соревнования по волейболу. И у одного из приезжих спортсменов пропали именные «Командирские» часы – вещь тогда редкая и дорогущая. Волейболист был, видно, человеком неиспорченным, не битым жизнью: повесил их на крючке в раздевалке прямо поверх одежды - чтобы не забыть. А на следующий день Витек никак не мог сосредоточиться на уроках – все сползал под парту: там, в темноте он любовался фосфоресцирующим командирским циферблатом. Опять директор, завуч и классный руководитель; опять позор на весь класс. И уже знакомое: «ничё не знаю, на улице нашел, а кто докажет?!»

Снова «проработки». Поскольку домой мы возвращались вместе, я принялся наставлять его на путь истинный. Но Утенок оказался тонким психологом и манипулятором. Он с самого начала сумел заткнуть фонтан моих нравоучений. Сразу после школы он спрашивал меня, что я сейчас читаю, и просил ему пересказать: читать-то дома ему не удается. Читал я, как мне казалось, интересные книги. И рассказывал я, по собственному мнению, тоже интересно. Витек долго поддерживал во мне такую уверенность. Он явно переживал героям моих книг: «Да ты чё! Ну ваще!» Я, видя такой эффект своих речей, входил в раж. Витьку только этого и надо было: морализаторство сорвалось. Лишь позже я заметил, как он ехидно ухмыляется в сторону, к месту и не к месту быстро-быстро повторяет: «Да-да-да-да-да-да-да». А сам думает о своем. Ушлый был малый.

После позорного изъятия командирских часов Витек недолго томился без хронометра: часы (в основном массивные, с металлическими браслетами) стали «попадаться» ему постоянно. Иногда он приходил с двумя-тремя «ходиками» на запястье, как фашист-оккупант. Уже никого не стесняясь, он прямо на уроке переделывал браслеты под свою тонкую руку. Снова известная волынка: раз не можете доказать, что украл, считайте, что нашел. На мое резонное подозрение, что, дескать, в школу и из школы мы ходим вместе, но я ни разу ничего не находил, он не менее резонно возразил: «Кто ж тебе виноват, если ты такой придурок?»

Если вы подумаете, что мы окружили его «стеной презрения», объявили бойкот или что-нибудь в этом роде, то ошибетесь. Мы были к нему более чем терпимы. Во-первых, на его фоне мы выглядели чистенькими, хотя никто из нас, мальчишек, ангелочком не был. Когда Витька «прорабатывали» на классных часах, мы росли в собственных глазах: мы-то не такие!

Во-вторых, он ловко переключал наше внимание с криминальной стороны своей натуры на ее другие свойства. Сейчас-то понятно, что все это было одним нелицеприятным целым, но тогда мы еще не доросли до психоанализа. Утенок стал шутом в классе и выполнял поручения сомнительного свойства. И в этом качестве он был необходим. Обладая поразительной гуттаперчевостью, он винтом вкручивался в парту – в отделение для портфелей – и урок напролет истошно мяукал. Ни один учитель не мог его обнаружить. Нас ставили рядами, поднимали по одному, выводили к доске - мяуканье не прекращалось, урок в итоге срывался. Когда занимались во вторую смену, и на улице было уже темно, он тихонько выбирался из кабинета и вырубал электричество на всем этаже. Пол-урока учителя разыскивали рубильник, а мы бездельничали. Он выбивал пинком портфели из рук девчонок, дергал их за косички – «по заказу» еще не осознавших нежные чувства пацанов. А однажды под конец года по заданию двоечников пролил на итоговые страницы классного журнала суп, растер его меловой тряпкой и затопил водой это месиво в туалетной урне. Учебный год у нашего класса закончился позже, чем у других: переписывали контрольные по всем предметам. Девчонки возмущались, а мы терпели его за всегдашнюю готовность к темным делишкам, на которые не решались сами – из чистоплюйства или трусости, но не из порядочности. Значит, в душе мы были ненамного лучше него.

Третье, что мирило нас с ним, - это авторитетное мнение какого-то старшеклассника, что воры у своих не воруют. Мы решили, что Витек – наш вор, - и расслабились. К тому же парень он был компанейский, трещал без умолку, болтовня его забавляла; он знал кучу анекдотов. Я спокойно приглашал его к себе домой, показывал коллекцию монет, которую мы с отцом собирали уже много лет. Витек рассматривал блестящие кругляшки с тем же блаженным выражением, что и витрины в школьном музее – в тот, первый день.

В шестом классе, зимой, я серьезно заболел, две недели провалялся дома. Витек, на правах соседства, каждый день после уроков навещал меня. Родители и я были растроганы такой заботой: друзей у меня вроде много, но никто, кроме Утенка, не проведывал. Каждый вечер он подходил к моей кровати, рылся в кармане штанов и доставал липкую, пыльную массу – пригоршню разноцветных драже. Такие конфетки стоили копейки, но денег-то у Витька никогда не было, и я старался не думать, как ему удавалось «отовариваться». Родители смущенно просили его прекратить тратиться на меня, он снисходительно бубнил: «Да ладно, чего уж там…» Потом его звали к ужину, он насыщался – и, поболтав со мной, топал домой.

К середине второй недели я немного окреп, и меня оставляли одного. В один из таких одиноких часов заявился Витек - я искренне обрадовался ему, предвкушая десяток новых анекдотов: я их тоже любил, но мама говорила, что они глупые. Сейчас взрослых нет, и мы вдоволь насмеемся! Усадив гостя за теликом, я пошел подогревать ему ужин. Но Витек как-то вдруг засобирался, вспомнил про задания по дому (а то мать убьет!) и, не перекусив, хотя всегда был голоден, отправился восвояси. Я лег в кровать.

В воскресенье отец, как обычно, пошел в клуб нумизматов и вернулся оттуда с желтенькой китайской монеткой с дыркой в центре. Полез за альбомом-кляссером, чтобы водворить покупку в пустой кармашек. А альбома нет. Отец перевернул весь дом, но тщетно. Не слишком деликатничая, он поинтересовался у меня и младшего брата, не имеем ли мы отношения к пропаже. Предположение было настолько чудовищным, что мы с братишкой разревелись, как девчонки. Отец был неумолим, наши сопли его не слишком смутили. От допроса с пристрастием нас спасла мама. Остыв, всей семьей стали разбирать последние дни. Вся логика упиралась в Витька, но я – вопреки доводам рассудка - встал на защиту его чести и достоинства: «Он не мог, он хороший, он мне драже приносил…»

На следующий день, в понедельник, я отправился в школу. Витек отсутствовал, зато полкласса играла в «пху» (на медяки надо с силой подуть, чтобы они перевернулись, сколько перевернул – забираешь себе) серебряными монетами времен Александра III и Николая II. Оказалось, Утенок еще в пятницу притащил в школу целый кулек разномастных монет, часть раздарил, а часть обменял … на погашенные почтовые марки в 1 копейку! Такие марки были на каждом конверте; погашенные, они не нужны никому. Стало быть, он воровал не ради выгоды, а из какого-то неведомого принципа. Может, просто из любви к искусству…

Вечером – опять процессия к Витьку домой: классная руководительница, я, мои родители и кучка любопытных одноклассников. Опять пьяная мамаша, но без устрашающего папаши – и без Витька (а ... его знает, где он шатается). Минут десять препирательств и угроз с обеих сторон. Наконец, с гортанным надсадно-страдальческим воплем: «Господи, как вы меня зае…ли!» тетка достает со шкафа то, что осталось от альбома. А не осталось от него почти ничего. Все монеты XVIII и XIX веков исчезли. На вопросы, где остальное и как будет возмещена стоимость пропавшего, она самым циничным образом отвечает в том смысле, что это не ее печаль. Отец с досады машет рукой, и мы уходим.

Утром я шел в школу с твердым намерением отдубасить Витька – за воровство и вероломство. Надо же, конфетки носил!.. Но сделать этого я не смог: на Витьке в буквальном смысле не было лица. Место физиономии занимала отечная, вздутая красно-фиолетовая блямба с заплывшими щелочками глаз, мочка одного уха болталась на тоненьком кусочке кожи. Его лихорадило, он монотонно утробно гудел: «Ууу, ууу, ууу». Обогревшись, громко, с ожесточением, рассказывал, как его долго, пока не вырвался, лупила цепью от собаки мать, как ночевал в стогу сена на задворках – зимой! Я был раздавлен этой жестокостью. К негодованию и злости на Витька примешивалась и жалость. Но на меня он смотрел с нескрываемой ненавистью, раскаяньем и не пахло. Я пересилил себя и перестал замечать его.

Рассказ о зверствах Витькиной мамаши шокировал моих родителей. Мама даже собиралась совестить и вправлять ей мозги, но мы ее отговорили. Через общих знакомых выяснилось, что эта зверюга - никакая не мать, а тетка Витька, а орангутанистый мужик – ее сожитель, и живут они воровством. Родная его мать давно умерла. Значит, Витька истязали не за то, что украл, а за то, что попался… Мы с отцом молчаливо решили не собирать больше монет, и он перестал ходить в клуб нумизматов.

Полгода, до летних каникул, я в упор не видел Витька. Он, конечно, ждал от меня «разборок», и такая нарочитая индифферентность выводила его из себя. Нарыв прорвался в конце мая, на уроке труда; мы разгружали машину с кирпичом. Он неожиданно стал присыпаться ко мне, я его осадил: « А ты бы, вор, вообще заткнулся!» Полновесный кирпич пролетел рядом с моей головой, расцарапав ухо. Мальчишки ошалело уставились на Витька, а он уже тянулся за вторым кирпичом. Я бросился на него, сбил с ног и стал волтузить. Он лягался, царапался, плевался, кусался, но справиться со мной не смог. От ярости он впал в исступление – и, жутко выкатив глаза, с клокотаньем в горле долго хрипел: «Как я тебя ненавижу, уууу! Ууууу! Ненавиииижуууу!» У меня было ощущение, что я извалялся в чем-то нехорошем.

Кража монет стала для Витька Рубиконом: после нее он окончательно «развязал». Если раньше ему «попадались» только часы, то теперь он тянул все без разбора. Практическая целесообразность некоторых его краж была за гранью понимания. Например, он пробрался в автоколонну и выломал из автобуса устройство громкой связи, по которому объявлялись остановки. В другой раз, надрываясь, вытащил из кафе кассовый аппарат (не современный, электронный, а тогдашний, механический, пудовый). Он изначально знал, что касса пуста, но все равно упрямо волок ее на санках домой, прикрыв дерюгой. Понятно, что привычными посетителями в его «фатере» стали милиционеры. Они приходили и в школу, бросая тень на весь класс. Но Витек уже намертво встал на тропу войны. Как и положено, были здесь победы и трофеи, были капитуляции и контрибуции…

После девятого класса Витек попал в ПТУ, но недолго там пробыл: «замели» по очень скверному делу. При обыске дома у него обнаружили много добра – и блокнот, куда он с бухгалтерской скрупулезностью записывал, что, когда и откуда «оприходовал». Витек был педантом…

Несколько лет он сидел в колонии. Потом я пару раз встречал его – здоровались сквозь зубы. Витек устроился разнорабочим на завод; мы уж думали, что он перебесился: видок у него был важный и деловой. Но соблазны и искусы подстерегали его даже на захиревшем заводе: в конторе он совершенно случайно – ночью - «нашел» два компьютера - и, как и кассовый аппарат много лет назад, повез их домой на саночках. Не довез. Больше я его не видел.

Когда я вспоминаю о нем, меня терзает один вопрос: что было бы, если б Витек – с его положительными умственными способностями - жил в нормальной семье, если б мы, его одноклассники, не потакали ему, не пользовались его слабостями? Если б мы были менее снисходительными и более принципиальными – к нему и к самим себе… Но, наверное, такие бдительные и честные пионеры существовали только на стендах в пионерской комнате. И еще мне интересно, зачем он тогда приносил мне драже: из добрых побуждений - или для усыпления бдительности? Или одно не мешало другому?

Роман Евликов