В октябре 1836 года не самый популярный московский журнал «Телескоп» разродился с месячным запозданием 15-м номером. К удивлению издателя Н.И. Надеждина, этот выпуск стал бестселлером: тираж раскупили сразу. Собственно, ажиотаж вызвала лишь одна статья в разделе «Науки и искусства», названная нейтрально и даже занудно: «Философические письма к г-же ***. Письмо 1-е».. Подпись не то что не вносила ясности – даже запутывала: «Некрополис, 1829 г., декабря 17» Некрополис, по-гречески, - город мертвых.

Начало письма с религиозными наставлениями г-же *** предрасполагало к скуке, но неназванный автор вдруг «вырулил» на совершенно неожиданную тему – судьбу Отечества. Оказалось, что Россия с «младых ногтей» развивалась не так, как европейские страны, что «первоначальная» история ее – лишь бессмысленное топтание на месте:

Это была форменная оплеуха общественному мнению: россиянам той поры внушалось, что их время - позитивное и героическое, вполне сопоставимое с эпохой славных дел Петра Великого. Считалось, что России нечего перенимать у Европы, - напротив, это европейцам не худо было бы поучиться у нас. Здесь же, в «Письме», говорилось о каком-то плоском застое…

А европейские народы, по мысли автора, действительно добились высокой степени благополучия, но не вдруг, а долгим, многовековым путем самоусовершенствования. Россия, привыкшая брать готовые результаты чужого опыта, теперь уже не может просто натянуть на себя чужой кафтан и зажить по-новому – комфортно и счастливо:

Желание перемен должно быть внутренне прочувствовано всем обществом как настоятельная необходимость, иначе все преобразовательные потуги развеются дымом:

Заметим, что автор не отделяет себя от русских, не говорит: «этот народ», «эта страна». Он не иронизирует и не злобствует, ему горько за Отечество.

Причина этой «инакости», косности России - изначальная оторванность от Европы, народы которой «имеют общее лицо, семейное сходство». Мы – другие. Основополагающие идеи западного менталитета - «мысли о долге, справедливости, праве, порядке». Мы напрочь лишены западной настойчивости, систематичной целеустремленности. Вместо этого у нас порыв, каприз, охота или неохота – но не неуклонное поступательное движение к цели: «В лучших головах наших есть нечто, еще худшее, чем легковесность. Лучшие идеи, лишенные связи и последовательности, как бесплодные заблуждения парализуются в нашем мозгу».

Главный недостаток нации – какая-то нравственная бесхребетность, легкомысленное шатание из крайности в крайность. Это «то самое начало, которое делает нас подчас столь отважными, постоянно лишает нас глубины и настойчивости; свойство, делающее нас столь безразличными к превратностям жизни, вызывает в нас также равнодушие к добру и злу, ко всякой истине, ко всякой лжи». Это очень важная мысль: она объясняет, почему мы в конце концов докатились до скотской, по существу, нынешней жизни. Нет у нас стойкости перед личинами зла: нам всё равно. Моральный стержень нации сгнил – или так и не смог зацементироваться, – и отсюда все непотребства: разгул преступности, коррупция, тотальное падение нравов.

Казалось бы, захватив огромные пространства, взаимодействуя со многими народами и цивилизациями, мы могли бы у них многому научиться, перенять лучшее, внутренне пригодное нам, и смотреть вперед осознанно и уверенно - но нет.

И вот горький, почти самоубийственный для русского человека итог:

Итак, «Письмо» опубликовано. Что тут началось!.. Московская, а затем и вся русская читающая публика была взбудоражена: какой-то бессовестный аноним печатно оскорбил национальное чувство, «плюнул всем русским в лицо» (так писали). Студенты Московского университета просили у своих профессоров разрешения «с оружием в руках» восстановить честь «имени Русского» - т.е. найти и прибить пасквилянта. В великосветских салонах, в частной переписке, при мимолетных встречах потаенный «хулитель Руси» неизбежно анафемствовался. Впрочем, инкогнито философа было секретом Полишинеля: приблизительно с такими же, как в «Письме», мыслями, частенько выступал в интеллектуальных «ассамблеях» бывший гвардейский офицер и денди (над модными замашками которого посмеивались), а теперь московский домосед Петр Яковлевич Чаадаев. Но одно дело – сыпать изящными силлогизмами по-французски в узком салонном кругу, эпатируя избранную публику, а другое – публично (и по-русски) пропечатать неудобоваримые истины про матушку-Русь на всю страну. Следствие, организованное по личному распоряжению Николая I (заявившего, что сочинитель – явно сумасшедший), подтвердило авторство. 30 ноября 1836 года царь подписал резолюцию: «Чаадаева продолжать считать умалишенным и как за таковым иметь медико-полицейский надзор. Надеждина выслать в Усть-Сысольск (теперь Сыктывкар. – Р.Е.) под присмотр полиции, а Болдырева (цензора, допустившего «Письмо» к печати. – Р.Е.) отставить за нерадение от службы». Чаадаев оказался в изоляции, незадачливый журнал, планировавший выпуск еще нескольких «Писем», был закрыт. Пятнадцатый номер стал его достойной лебединой песней!

Но… чем интересны для нас те события, зачем мы о них вспоминаем? Дело в том, что нынешняя Россия разительно напоминает Россию той, чаадаевской поры. Философический автор видел катастрофическое отставание России от цивилизованного мира, и это пугало его. Как позже оказалось, не безосновательно. Особо заметим, что главным, значимым он считал не столько научно-техническое отставание, которое при желании можно преодолеть, сколько задержку в нравственном развитии нации. Протянем же нити из прошлого в настоящее.

Вся активная часть жизни Петра Яковлевича пришлась на правление Александра I (1801 – 1825 гг.). При этом государе он учился, сражался (причем героически – ходил в штыковые атаки), мужал нравственно и интеллектуально, познавал свет. Пожалуй, лишь одна фигура в истории России может сравниться с императором Александром Павловичем по тому огромному масштабу добрых надежд и ожиданий, которые связывала вся страна с начинавшимся правлением, - это президент Б.Н. Ельцин. И оба они жестоко обманули эти надежды. От молодого, интеллигентного царя ждали, что он ослабит гайки, которые в последнее, революционное десятилетие XVIII века донельзя закрутили его бабка и отец. Александр обещал ввести в России конституционное правление и освободить крестьян. Все ждали этого момента – кто-то со страхом, но большинство - с воодушевлением. Но, как и наш первый президент, Благословенный царь многое сулил - и ничего не сделал: всё лавировал среди групп влияния. В этом и Александр Павлович, и Борис Николаевич преуспели. Но Александр хотя бы избавил страну и Европу от Наполеона, - Ельцин же развязал и проиграл две войны на Кавказе.

В последнее десятилетие правления император откровенно заскучал в России, впал в состояние какого-то религиозно-мистического (но не алкогольного, что делает ему честь) угара. Он отдал страну в управление «третьим лицам», принялся «колесить по Европам», сколачивая из избавленных им от Бонапарта монархов химерический Священный союз. Мемуары европейских дипломатов показывают, как нагло и цинично водили эти зарубежные «друзья» Александра за нос; царя просто использовали. Меж тем в России горячие головы готовились силой сделать то, на что у Александра не хватило духа: дать конституцию и уничтожить рабство – и заодно убить царя, чтоб не мешал... В этой неспокойной атмосфере царь то ли хитроумно скрылся и затерялся до конца дней своих под чужим именем, то ли умер при невыясненных до сих пор обстоятельствах. Однако преемника назначил заранее – одного из младших братьев. Короче, история в духе ЕБН, побоявшегося стопроцентного фиаско на выборах в 2000 году и неизбежного коммунистического суда.

К моменту публикации «Философического письма №1» этот царский братец, Николай Павлович (Палкович, как называли в народе) командовал страной уже 11 лет. Он имел, как ему казалось, все основания считать свое правление удачным, прочным и незыблемым. Внутренняя смута (восстание декабристов) была подавлена, угроза целостности государства - польское восстание 1831 года - предотвращена. Выиграны (правда, исключительно дубинноголово) две войны в Закавказье – с Турцией и Персией. Цензура не дремала (цензор Болдырев – досадное исключение), правительственные агенты активно плелись в паутине индивидуальных умонастроений. Общество было под колпаком. Обывателям (как и сейчас) было велено считать, что Россия – это могучая, непобедимая, самая правильная страна, которую все слушаются, боятся и уважают. И тут – Чаадаев с черной хулой на Родину! Но отметим еще раз: Чаадаев не был проплаченным забугорным русофобом-проповедником. Он был русским, православным человеком, воином, проливавшим за Отечество кровь – он имел моральное право высказать то, что наболело.

Просто Чаадаев одним из первых увидел в нравственном состоянии общества зародыши большой беды. Атомизированное, разобщенное, необразованное, это общество не представляло, с его точки зрения, полноценной нации, способной противостоять вызовам времени. Особую роль тут сыграли декабристское восстание, его подавление и процесс над бунтовщиками – по словам Чаадаева, неизмеримое бедствие, отбросившее нас назад на полвека. Выдающийся филолог Ю.М. Лотман в знаменитой биографии Пушкина по-своему развил эту мысль. В 1826 году было казнено пятеро и сослано сто двадцать человек. Это всё – самые благородные, неравнодушные, честные люди. Одномоментное удаление «нравственного костяка» нации из активной жизни очень скоро привело к моральному падению всего общества. Началась эпоха доносов, подметных писем, фискальства и лизоблюдства – всего того, что и объемлет понятие «николаевское время».

Задумаемся: в 1990-е и 2000-е из страны эмигрировали сотни тысяч (если не миллионы) образованных, интеллигентных людей. Неужели эта огромная недостача совести и мозгов никак не сказывается на состоянии нашего сегодняшнего общества? Это уже невосполнимые потери. Поэтому мы звереем на глазах.

Во времена Чаадаева не знали слов «модернизация» и «нано-технологии», царская власть пудрила россиянам мозги более доходчивым слоганом- «самодержавие, православие, народность». Неспокойных же соседей она попугивала опереточными парадами на Марсовом поле и грозными речами самого государя-императора - он был мастер хмурить брови и пучить глаза. Но наши «европейские друзья» сделали верный вывод: николаевская Россия – это колосс на глиняных ногах. Деморализованное репрессиями высшее общество, огромная, но архаично вооруженная армия, легион чиновников-мздоимцев, клика придворных воров, бестолковый генералитет, отсталая промышленность, неграмотный народ – это тот противник, которому можно навязывать свою волю.

И воля была навязана. Уже через несколько лет после унизительного шельмования Чаадаева, в 1840 и 1841 годах, Англия и Франция принудили Россию подписать Лондонские конвенции, по которым нам пришлось отказаться от давнего права регулировать статус Черноморских проливов исключительно с Турцией. Теперь проливы выходили из режима двусторонних российско-турецких соглашений и передавались под международный контроль. Это значит, что беспрепятственно совать свой нос в ближневосточные дела отныне могли те страны, которые никакого географического отношения к этому региону не имели. Россия сдавала свои позиции за дипломатическим столом, проигрывала геополитически: ее черноморский «бок» был теперь оголен – прямо для удара коалиционных сил.

Через полтора десятилетия удар воспоследовал. На официально неприступную и несокрушимую Россию подняли руку Англия, Франция, Турция – и ублюдочное Сардинское королевство. Николаевская система потерпела сокрушительное военное поражение в Крымской войне. Царю, как того и боялся лесковский Левша, никто не передал, что у англичан ружья кирпичом не чистят. Кроме ясно обозначившейся военно-технической отсталости вскрылись факты коррупции и воровства в государственных масштабах. Только после этого национального позора власть наконец заметила, что «подгнило что-то в датском королевстве», и принялась за назревшие еще полвека назад реформы.

А что сейчас? Сейчас у нас две России. Одна – великая цивилизованная держава с благоденствующим народом, - она существует лишь в выпусках новостей по центральным каналам. Вторая – это то место, где мы барахтаемся на самом деле. И из второй России – вот беда - никак не попасть в первую. Больно и стыдно видеть, как бывшие отсталые, убогие европейские колонии в Азии прямо у нас на глазах превращаются в экономических монстров, в процветающие общества, - а мы скатываемся назад по шкале времени - снова в николаевскую эпоху. Невозможно не заметить, что большинство чаадаевских выводов – прямо про наш сегодняшний день. Что нужно пережить нам, чтобы наконец открылись глаза и у нас? Новую Крымскую войну? Не хотелось бы.