Много-много лет назад родители каждый день водили меня, а зимой возили на санках через этот парк в детский сад № 17, что на Украинской. Парк тогда казался необъятным, и деревья, как в фильме, «были большими». У калитки детсада я оборачивался к парку: низкое утреннее солнце неизменно пряталось среди белых колонн его ограды, вызолачивая их с одной стороны, а над вершинами деревьев реяло алое пламя фанерного костра, венчавшего странную рамную конструкцию в центре. Так начинался каждый день.

Летом в детсаду обычно готовились «экспедиции». «Краем» нашей ойкумены всегда оказывался этот парк – в 100 метрах от сада. Оттого, что «походные» дни по своей хлопотной торжественности сильно отличались от всех остальных, мы, дети, и к близкому парку относились по-особому, как к чему-то почти недостижимому, зачарованному, прямо как к неведомым Галапагосам: Los Encantados. В День «Ч» мы, как настоящие путешественники, плотно завтракали; няньки следили, чтобы каждый надел кепку и застегнул сандалеты. Нас строили двумя колоннами, первой и последней паре вручались красные флажки с надписью «1 МАЯ»; воспитатели замыкали верещащую гусеницу со всех сторон, и под команды «Взялись за руки!», «По парам!», «Не разбредаемся!», «Шагом!» экспедиция снималась с места. Пройти даже сто метров, да еще через дорогу с выводком троглодитов – дело непростое, и нашим командиршам приходилось расплачиваться довольно высокой ценой – охрипшим голосом. Они у нас были пожилые, еще старой закалки. Но через пять минут целые и невредимые «путешественники» уже охотились за жучками в траве парка и прятались за неохватными стволами старых деревьев. О самых кряжистых парковых старожилах рассказывали фантастически-пугающие истории. Парк был целым миром - манящим и таинственным, и мы самозабвенно его исследовали. Запыхавшись от игр и "исследований", подбегали к воспитателям - они поили нас компотом (брали с собой в бидоне) и угощали подсоленным огурчиком с хлебушком. Вкусно!

Как-то мы крутились вокруг нелепого памятника-вышки в центре парка и допытывались у воспитателей, чему он посвящен. Самая пожилая воспитательница, Александра Григорьевна, сказала, что раньше всё здесь было по-другому. Улица Марата называлась Шацкой, а Украинская – Архангельской, потому что здесь, на месте этой вышки, была Архангельская церковь, очень красивая. Мы опешили: «А куда же она делась?» Александра Григорьевна вздохнула: «Разрушили через несколько лет после войны. Солдаты пригнали технику, долго ее ломали, а она всё никак не хотела рушиться. Много людей собралось посмотреть, стояли, плакали». Мы завалили ее вопросами: зачем рушили, почему люди плакали, а какая была церковь, а какой была тогда сама Александра Григорьевна? Она ответила, что была молоденькой воспитательницей (нам не верилось!) и приводила в те дни сюда свою группу, чтобы дети видели, как разрушают церковь, чтобы запомнили...

Затем полетели школьные годы. Учился я в Первой школе, поэтому естественно, что уроки природоведения часто проходили в старом парке: до него можно не спеша дойти за перемену. И субботники большей частью для нас устраивались там же. Парк был изучен вдоль и поперек, «оседланы» все подходящие деревья, замечены и описаны чуть не все виды обитавших там птиц и насекомых. Говорят, что людей любят за то добро, которое мы сами им сделали. Не знаю, так ли это. Но в отношении парка – это правда. Ежегодные работы по его благоустройству как-то сроднили нас с ним. Он стал частью жизни. Хорошей, доброй частью, старым другом. Мы собирались там по вечерам, мечтали о взрослой жизни под ветвями старых деревьев; позже устраивали у его колоннады съезд мотоциклистов (но по парку не катались!). Не думаю, что моих одноклассников (из которых большинство – приличные люди) даже сейчас, когда прошла уйма лет и многое забыто, вдруг потянет «культурно отдохнуть» в нашем парке в стиле нынешнего времени: с выпивкой, мусором и сквернословием. Это то же, что гадить в собственном доме. Нас как-то обязывали грустная, суровая история старого парка и собственный труд, вложенный в его газоны и деревца.

Потом я пять лет каждое утро проходил по исчезнувшей церкви по пути в институт. Ходил специально по Марата, а не по Советской, чтобы побывать в любимом месте, послушать щебетанье птичек. Какая-то здесь добрая, тихая и печальная аура...

Годы, годы… Теперь в центре парка, на месте Архангельской церкви (пожалуй, самой красивой в Козлове, судя по старинным фотографиям) установлен поклонный крест. Религиозная символика сама по себе, однако, не всесильна: старый парк именно сейчас, когда внешняя религиозность стала модой, чуть ли не обязаловкой, измотан и опустошен пьянками-посиделками. Такого бедлама здесь не было в годы моего светско-советского детства и юношества. Больно видеть! Хоть и не ходили мы тогда в церковь, а всё-таки не были такими свиньями, что «бухают» сейчас под сенью православного креста, оскверняя память уничтоженного храма! И наблюдают это безобразие запечатленные на памятнике Спаситель и просветители Кирилл и Мефодий. Что же это такое?! И это – люди?!

Всё это я пишу не для того, чтобы позабавиться старой русской игрой «отцы и дети», - мол, мы-то были лучше и чище. Всякое было. Не хочу никому вправлять мозги, ибо это бесполезно: идиота, как его ни вразумляй, всё тянет на идиотские дела.

Какой чудесный урок из общения с ТАКОЙ "природой" извлечет ребенок? Решит, что парки для того и разбиты (буквально - разбиты), чтобы там "квасили", лузгали семечки, вопили и похабничали! Природа становится синонимом мусорки. Разве ЭТО жизнь?! Мы и так - всей страной - прозябаем в свинарнике; забросив, запустив в моральном плане детей, мы обеспечим себе и последующим поколениям жизнь-клоаку навсегда. Нужны чистые островки детства, где ребенок знакомился бы с природой, радовался птичкам, бабочкам, листопаду, да просто хорошей погоде - с мамой и папой. Может, и родители нравственно подтянулись бы от созерцания незагаженной природы. Все мы завидуем чистоте и порядку заграничных ландшафтов, но неужели сами настолько ущербны, что не в состоянии даже не создать, а просто поддержать свою природную красоту?