Около полуночи, в начале июня, я вышел из прогретого за день дома. Жара не сдавалась даже ночью. Деревья в саду бумажно шелестели обожженными листьями. Казалось, все вокруг излучало тепло. Пахло ромашкой и мятой. За забором копошились соседские куры, и жестяным скрипом ворчал на них старый петух. Какая-то птичка, успокаивая себя, силилась высвистеть веселую дневную песенку – но всё сбивалась. Бессонница. Полночное небо - светлое, беспокойное. Звезды едва видны.

А мне нужны были совсем другие звезды - острые, приметные. «В знаке Рака есть две малые звезды, называемые Ослятами, а среди них – маленькое облачко, которое называют Яслями», - так сказано у Плиния Старшего. Точность этого наблюдения я и хотел проверить. Древние легко различали невооруженным глазом детали этого не самого яркого зодиакального созвездия: биноклей и телескопов у них не было. По переменчивому блеску Ослят они даже пытались прогнозировать погоду. Я вообразил себя недремлющим античным натурфилософом: греки и римляне тоже страдали от жары и бессонницы, слышали кудахтанье кур и трели птиц в ночи, - чем я хуже? С такими мыслями я направил невооруженный взор туда, где, согласно карте звездного неба, обитал вековечный враг Геркулеса – Рак. Ну, что там?! Ничего – лишь смутное очертание огромной клешни. Никаких Ослят и «маленького облачка». Конец Античности.

Почему так? Ведь зрение у меня довольно острое, карта точная, да и Плиний Старший – автор серьезный, не болтунишка какой-нибудь. Отголосок белых ночей –слишком светлое небо, что бледнее черного бархата небес Средиземноморья? Может быть. Но вдруг вспомнилась фраза из книги по истории живописи: мы даже не можем представить себе голубизны и прозрачности того неба, которым любовались Леонардо, Боттичелли и Дюрер. Наш небесный эфир – это загазованность, смог, дым, копоть. Другое время – другое небо. Человеческое, слишком человеческое…

В 20-кратный призматический бинокль я разглядел и Ослят, и Ясли. Техническое торжество над незамутненным взором древних созерцателей. Невеселая победа. И все-таки я испытал восторг Галилея, направившего 400 лет назад свой маломощный телескоп в «кормушку» Ослят. Ясли, неприметное «маленькое облачко» превратилось в хоровод озорно мигающих огоньков: ведь на самом деле это - рассеянное звездное скопление М 44!

Мелкая неприятность: затупились удобные маленькие ножницы. Выбросить их жалко – на редкость хорошая вещица, поэтому иду к мастеру, который вернет им остроту. Есть у нас такое местечко - Дом быта.

День ясный, солнечный. По лазурным небесным лугам неспешно прогуливаются ватные облака-барашки. На улицах толчея: завтра Первое сентября, последние приготовления. Мелькают купленные заранее букеты. На фоне этой веселой цветастой кутерьмы мрачной доминантой выделяется грязно-серая стеклобетонная громада Дома быта. Замок лорда Фаркуада.

Мастерская по заточке домашнего инструмента приютилась с тыльной стороны здания: неприметная затертая металлическая дверь растворилась в цоколе огромного ризалита. Дверь заперта. Связь с миром – через крошечное мутное плексигласовое оконце. Заглядываю в отворенную створку. Малюсенькая комнатка-каморка с закопченными стенами и кривыми полками, заваленными металлической рухлядью. Посреди – битый-перебитый стол, на нем старый точильный станок и доисторического вида чайник с угольными боками. Похоже, воду из него пьют прямо так, из носика. Хотя нет, продубленный заваркой стакан рядом. Весь каземат освещается в серо-коричневых тонах тусклой лампой без абажура. Есть тут кто живой?

Сизый воздух там, внутри, движется, клубится – и бьет мне в ноздри апокалиптическим амбре «Примы». Жизнь явно есть, но где? Приглядываюсь - в неосвещенном углу какие-то деревянные нары, на них замусоленный полосатый матрас, на матрасе шевеление: укутанный облаком сигаретного дыма тощий пожилой мужчина в измятой робе чешет пяткой о пятку и с интересом рассматривает мое изображение в амбразуре. Шильонский узник. Замуровали, демоны!

Он медленно, неловко поднимается: суставы затекли от тесноты. Топчан под ним тоскливо и натужно скрипит, кандальным звоном брякает под ногами какая-то железяка. Он молча берет мои ножницы и, скрючившись над верстаком и беззвучно шевеля губами, словно алхимик над ретортой, начинает колдовать. Стучит молоток, оживает абразивный круг, из-под заскорузлых пальцев алхимика с визгом летят бенгальские огни. Через пару минут подновленные ножницы в моих руках. Вжик-вжик – хищно клацают их маленькие острые челюсти. «Спасибо», - говорю я. «Пожалуйста», - тихое и глухое – откуда-то издалека, из недр замка. Он опять присаживается на топчан, а я вдруг замечаю бумажку на оконце: Вас обслуживает заточник 6-го разряда.

Выхожу из тени Дома быта. Снова яркий свет, буйство красок, дневная сутолока. И не верится, что совсем рядом, сокрытый толщей стен, словно в заточении, сидит в убогой полутемной каморке одинокий заточник.

Кульминацией Дня города в Воронеже в этом году стало выступление знаменитой пилотажной группы «Соколы России». Мы заблаговременно протиснулись к узкой площадке над обрывом, чтобы обеспечить себя подходящей панорамой. В овражных кустах пищали синицы, с проспекта доносился грохот динамиков и треск лопающихся время от времени воздушных шаров. Высоко над водохранилищем ровными широкими кругами парила какая-то крупная птица, должно быть коршун или канюк. Низкое осеннее солнце прожигало прицельно, словно через лупу, тени не было. Напряженное ожидание.

Ровно в два часа воздух над головами задрожал; устрашающий, заполняющий пространство звериный рык упал с неба на землю, многократно отразился от зданий и мощеных тротуаров и пробил брешь в душах. Шестерка бело-голубых Су-27 шла над городом на уровне наших глаз – на бреющем полете. Воздух инфернально-свирепо клокотал, будто стряхивая с земли облепивших ее человечков-муравьев. Нас ощутимо трясло. Казалось, по головам проходил какой-то невидимый исполинский каток, задавшийся целью сплющить, закатать в асфальт всё живое. Визгливой какофонией сигнализации всполошились авто. Какой-то ребенок выпустил из рук воздушный шарик – длинноухую заячью голову, и заяц-камикадзе, подергиваясь, поплыл вверх – наперерез «соколам».

Стая голубей в резком пике прибилась к парапету площадки и испуганно заворковала, сотенная ватага воробьев, отчаянно ругаясь, с лету впечаталась в мягкую крону пирамидального тополя: спасайся кто может! На старую сливу прямо передо мной села, будто свалилась, маленькая птичка – садовая камышовка. Она была так близко, что я мог бы до нее дотянуться. Камышовка – пичуга осторожная, от человека предпочитает держаться подальше. Но здесь – такой подавляющий ужас, что не до выбора укрытия. С полминуты мы смотрели друг на друга. Птичка заметно дрожала. Сдавленный писк – пожаловалась мне: страшно, страшно! Садовая камышовка, когда захочет, поет не хуже соловья. Значит, сейчас ей совсем плохо.

А тяжелые истребители легко и изящно выделывали кульбиты на малой высоте, то зависая на месте, то вычерчивая резкие линии вверх-вниз. С севера потянулись плотные серебристые облака, и стальные «соколы» начали терзать острыми клювами их рыхлые бока. Самолеты то уходили в тень облаков, то остро блестели на солнце полированными плоскостями. Расстояние между ними было ничтожно, и это заставляло нервничать и восхищаться.

Облака вскоре превратились в грузные черные тучи. Когда истребители вылетали из них, казалось, что тучи сыплют стрелами. Так на старинных гравюрах и морских картах изображались бури: туча, из которой выглядывал раздувший щеки пучеглазый ветер, извергала стреловидные молнии.

Небесная феерия продолжалась около часа и закончилась внезапно: самолеты скрылись в гигантской туче. Мы потеряли их из вида, лишь чувствовали, как перекатывается над головами волна чудовищного рыка, уходя все дальше и дальше - к горизонту. Едва распрямившуюся тишину быстро скомкало натужное завывание северного ветра. Солнца не было и в помине. Все стали расходиться. Я заметил: высоко в графитном небе по-прежнему невозмутимо кружила большая темнокрылая птица.