Тяжело ей приходилось с нами: слишком велика была разница между ее мощным интеллектом и нашим «коллективным бессознательным». Превосходство ее разума ощущалось всеми (и бесило), оно полностью опровергало анекдоты о глупеньких блондинках: Елена Юрьевна была хрупкой, легкой, как девчонка, белокурой женщиной. Одевалась она в свитера и джинсы, движения ее были легки и порывисты, - она и вправду походила на студентку. Но предметы, которые она преподавала, были совсем не «девчонские».

Философия, этика, эстетика и логика – эта тяжкая, но необходимая тренировка ума явилась для нас тем, чем философию определил Гете – обыденным человеческим рассудком, выраженным на непонятном языке. Даже и обыденным рассудком это для нас не стало: так мы были далеки от выверенных форм абстрактного мышления.

Не пытаясь вникнуть в сущность предметов, мы с предвзятостью относились и к преподавателю, бравировали своим незнанием, старались вывести ее из себя. Это нам удавалось. А ей не удалось пробить стену нашей тупости. К философии и «философичке» стали относиться как к неизбежному злу, обсуждали и злословили о ней за глаза.

А ее надо было только пожалеть. Она приехала в наш город издалека, на новом месте – ни одного близкого человека. Как и все настоящие философы, невероятно непрактичная в жизни, она не смогла «выбить» себе квартиру и жила в студенческом общежитии – знаменитом «Пентагоне». Естественно, соседство со студентами только подавало последним темы для сплетен. Не должен преподаватель мыться со студентами в одной душевой, не должен стоять с ними в очереди в туалет: рушится дистанция, появляются панибратство и фамильярность – со стороны последних. Но Елене Юрьевне некуда было податься. Поэтому институт знал о ней ВСЕ - даже то, чего она сама о себе не знала.

Я был не лучше других: ржал, как дикий конь у нее на лекциях, громко спорил, короче – эпатировал. Но она что-то увидела во мне - и пригласила на свой «философический» факультатив. Я пошел – из любопытства. В аудитории было человек десять старшекурсников из нашего института и Агроуниверситета. Кому-то нужно было сдавать ГОСы по философии, кому-то – вступительные в аспирантуру, кто-то был философом в душе – одним словом, публика заинтересованная, камерная. И я не узнавал нашу взъерошенную «философичку»: ЭТО БЫЛА НЕ ОНА!

Никакого высокомерия (которое, конечно, было всего лишь защитной реакцией на наше хамство), доброжелательность, тонкий юмор – ну НЕ ОНА! Елена Юрьевна чувствовала, мы пришли за ЕЕ ЗНАНИЯМИ – и блистала. Ее лекции – просто песня! Я до сих пор храню и перечитываю их. Какими интересными, захватывающими казались самые запутанные, казуистические темы. Мы часами спорили, рисовали схемы на доске, смеялись! Я не подозревал, что философия – это так интересно и живо!

После института я уехал в Воронеж, поступил в аспирантуру. Елена Юрьевна тоже наезжала сюда, готовилась к защите диссертации. Мы порой встречались с ней в библиотеке – и тихонько продолжали наши философские диспуты. Она призналась, что студенты относятся к ней по-прежнему, и не только студенты…

Прошло какое-то время, года два-три. Как-то раз я приехал навестить родителей, встретился с однокурсниками – и от них узнал, ЧТО стало с Еленой Юрьевной. От этой вести умерла какая-то часть моей души.

Этика и эстетика казались не по плечу не только нам. Но, если мы пытались как-то осилить их, то наши преемники по студенческим скамьям пошли другим путем: устроили «подставу» со взяткой. Я уверен, это была именно провокация: слишком хорошо я знал Елену Юрьевну, чтобы поверить в то, что она была способна «трясти» деньги. Не тот это был человек. Вернее, ЭТО БЫЛ ЧЕЛОВЕК.

Дальше – показательная порка: унизительное разбирательство, увольнение из института. Дальше – сердечный приступ и смерть. Елена Юрьевна была совсем молодой женщиной. Она (вернее, ее тело; душа, я верю, упокоилась на небесах) долго лежала в морге: институт закрывал глаза на бывшего преподавателя, затем выторговывал льготные условия погребения… Родных в городе, как я говорил, у нее не было. Пока разыскали где-то в Сибири брата Елены Юрьевны, пока он приехал…

Если честно, - это одна из причин, почему я не вернулся из аспирантуры в свой институт. До сих пор не могу думать о ней спокойно… И о последних «почестях» ей.

P.S. На одной из библиотечных встреч в Воронеже мы говорили с ней о философской поэзии Боратынского. Она цитировала «Осень», стихотворение 1837 года. Я часто с той поры его перечитываю. Недавно я вдруг понял, что последние строфы этого грандиозного, сложного для неподготовленного восприятия произведения – потрясающая иллюстрация судьбы самой Елены Юрьевны. Я осмелился «перевести» эти строки Боратынского на современный лад, - с думой о ней. Прошу прощения за вольность.

Роман Евликов