Диалог a posteriori

По мнению политологов, характерными приметами современного российского общества стали потеря простым человеком ориентации в жизненном пространстве, отчуждение его от привычной системы социальных связей, земли, производительного, созидательного труда, да и вообще от государства. Он сам по себе – выживает. «Простой» человек, которым раньше слыть было не зазорно, а наоборот почетно, ныне - синоним маргинала, лузера, неудачника, этакого глупца и «беднушки». Но, как говорил И.А. Гончаров, простые люди не любят простоты, - вот и попали они в плен самомнения, вступили в непосильную борьбу за статус существования. Традиционное, привычное и более-менее справедливое общественное устройство давно разрушено, новое (какое именно - неясно) дико мутирует на наших глазах. Описывать новый российский квази-Ordnung можно разными терминами. Главное – одно: «простой» человек остался за бортом жизни. И от этого его «ломает». Что происходит с обществом? Об этом - беседа с видным политиком, госчиновником и литератором, фигурой настолько известной, что нет смысла именовать: пусть он будет просто NN. Сами догадаетесь.

Р.Е. Наше общество всё чаще сравнивают с больным человеком: всё-то он понимает, что происходит с ним и вокруг, но поделать уже ничего не может. А ведь еще недавно нам внушали, что мы бодры, веселы. Возможен ли такой резкий слом? Что случилось с людьми?

NN. Такие минуты всегда приходят внезапно; хотя человек, быть может, уж давно надломлен, но все-таки еще перемогается и стоит, - и вдруг откуда-то сбоку наносится последний удар. Подстеречь этот удар, сознать его приближение очень трудно; приходится просто и безмолвно покориться ему, ибо это тот самый удар, который недавнего бодрого человека мгновенно и безапелляционно превращает в развалину.

Р.Е. И каково самоощущение надломленного человека на переставшей быть родной и любящей земле…

NN. …на той постылой земле, которая родила его постылым, выкормила постылым, выпустила постылым на все четыре стороны и теперь, постылого же, вновь принимает его в свое лоно. Постылый пришел в постылое место, и нет для него отсюда выхода, кроме как ногами вперед на погост.

Р.Е. Зачем же он пришел? Чего ждал от родины-мачехи?

NN. Всякого человека, не отдавшего себе никакого отчета в жизненных целях, как-то инстинктивно тянет в свое место.

Р.Е. Но если изначально добрый, мягкий человек сызмальства ощущает свою «неуместность», если действительность непрерывно давит на него, - кем он станет?

NN. Такое постоянное принижение, встречая почву мягкую, имеет в результате не озлобление, не протест, а характер рабский, повадливый до буффонства, не знающий чувства меры и лишенный всякой предусмотрительности. Такие личности охотно поддаются всякому влиянию и могут сделаться чем угодно: пропойцами, попрошайками, шутами и даже преступниками.

Р.Е. А что происходит с менее чувствительными натурами?

NN. Постепенно образуется та апатичная и загадочно-угрюмая личность, из которой, в конечном результате, получается человек, лишенный поступков. Может быть, он был добр, но никому добра не сделал; может быть, был и неглуп, но во всю жизнь ни одного умного поступка не совершил.

Р.Е. Но есть ли какой-то иной характер между этими двумя крайностями – «продуктами» постылой жизни?

NN. Есть. Лицемер чисто русского пошиба, то есть просто человек, лишенный всякого нравственного мерила и не знающий иной истины, кроме той, которая значится в азбучных прописях. Он невежественен без границ, сутяга, лгун, пустослов.

Р.Е. Будто иностранцы не лицемерят…

NN. Они лицемерят сознательно, то есть и сами знают, что они лицемеры, да, сверх того, знают, что это и другим небезызвестно. В понятиях француза вселенная есть не что иное, как обширная сцена, где дается бесконечное театральное представление, в котором один лицемер подает реплику другому. Лицемерие – это приглашение к приличию, к декоруму, к красивой внешней обстановке, и что всего важнее, лицемерие – это узда. Лицемерие удерживает общество от разнузданности страстей и делает последнюю привилегией лишь самого ограниченного меньшинства.

Р.Е. Понятно, манипуляция сознанием. Управляющее меньшинство лицемерно призывает управляемое большинство быть аскетами, само же пускается во все тяжкие. Разнузданность олигархата.

NN. Но разнузданность становится положительно опасною, как только она делается общедоступною и соединяется с предоставлением каждому свободы предъявлять свои требования и доказывать их законность и естественность.

Р.Е. Да, на ум приходит старинное правило англо-саксонского мира: о чем не говорят, того и нет. Как бы нет. Темные делишки нужно проворачивать по-тихому. В Америке, к примеру, не стоит вопрос об извращениях и распущенности – там якобы пуританское общество, зато «добропорядочные» американцы «отрываются» в Таиланде и в других странах «третьего мира», где можно особенно не стыдиться и не церемониться. А в Штатах всё чинно-благородно. Ханжество у них в крови. Мы-то не такие?

NN. Мы, русские, не имеем сильно окрашенных систем воспитания. Нас не муштруют, из нас не вырабатывают будущих поборников и пропагандистов тех или иных общественных основ, а просто оставляют расти, как крапива растет у забора. Поэтому между нами очень мало лицемеров и очень много лгунов, пустосвятов и пустословов. Мы не имеем надобности лицемерить ради каких-нибудь общественных основ, ибо никаких таких основ не знаем, и ни одна из них не прикрывает нас. Мы существуем совсем свободно, то есть прозябаем, лжем и пустословим сами по себе, без всяких основ.

Р.Е. Отчего человек доходит до жизни такой?

NN. Безграничная неряшливость сделалась господствующею чертою его отношения к самому себе. Ничье суждение не беспокоит, ничей нескромный взгляд не тревожит – следовательно, нет повода и самому себя контролировать.

Р.Е. Не раз замечал, что откровенное хамство, грубость, пошлость парализуют восприятие и ответную реакцию приличных, порядочных людей. Пошляки и циники, как правило, побеждают не только в словесных баталиях, но и вообще по жизни. Почему?

NN. Пошлость имеет громадную силу; она всегда застает свежего человека врасплох, и, в то время как он удивляется и осматривается, она быстро опутывает его и забирает в свои тиски. Всякому, вероятно, случалось, проходя мимо клоаки, не только зажимать нос, но и стараться не дышать; точно такое же насилие должен делать над собой человек, когда вступает в область, насыщенную празднословием и пошлостью. Он должен притупить в себе зрение, слух, обоняние, вкус; должен победить всякую восприимчивость, одеревенеть. Только тогда миазмы пошлости не задушат его.

Р.Е. То есть нужно вырабатывать в себе невосприимчивость к пошлости? Но, допустим, человек считает себя культурным, одухотворенным, нравственным, - короче, вполне комильфо, а на деле он – негодяй. Он этого не осознает? Где его совесть? Почему не корит он себя по-пушкински:

И с отвращением читая жизнь мою, Я трепещу и проклинаю, И горько жалуюсь, и горько слезы лью…

NN. Память культурных людей относительно прошлого их поведения вообще снисходительна.

Р.Е. Это так называемые «культурные люди». Что можно сказать о менее «испорченных» цивилизацией?

NN. У них в распоряжении громадная сила: упорство тупоумия, и эта сила постоянно бьет в одну точку: досадить, изгадить жизнь. Это мечта глупого человека, который чем глупее, тем упорнее в достижении своих целей.

Р.Е. Но упорство проявляют не только глупые. Сейчас «продвинутая» молодежь выстраивает стратегию своей жизни на много лет вперед, с методичностью органайзера…

NN. Все сплошь умницы. Юноши отлично кончают курс в «заведениях» и уже на школьных скамьях устраивают себе связи и покровительства. Вовремя умеют показать себя скромными и вовремя же – самостоятельными; чутко угадывают всякого рода веяния и ни с одним из них не порывают, не оставив назади надежной лазейки. Благодаря этому, они на всю жизнь обеспечивают для себя возможность без скандала и во всякое время сбросить старую шкуру и облечься в новую, а в случае чего и опять надеть старую шкуру. Словом сказать, это истинные делатели века сего, которые всегда начинают искательством и почти всегда кончают предательством.

Р.Е. Мы говорим о нравственных аберрациях. Есть старая восточная мудрость: посеешь поступок – пожнешь привычку; посеешь привычку – пожнешь характер; посеешь характер – пожнешь судьбу. Какую судьбу пожинает человек на сломе эпох, ни к чему и ни к кому, кроме самого себя, не привязанный, постылый?

NN. Ни в прошлом, ни в настоящем – ни одного нравственного устоя, за который можно бы удержаться. Ничего, кроме жалкого скопидомства, с одной стороны, и бессмысленного пустоутробия – с другой. Вместо хлеба – камень, вместо поучения – колотушка.

Р.Е. Но есть ли выход? Может ли человек волевым усилием освободиться от пут пошлого, приниженного прозябания?

NN. Чтобы дать жизни другое направление, необходимо много усилий, потребна не только нравственная, но и физическая храбрость. У кого воля изнежена, кто уже подточен привычкою легкого существования – у того голова закружится от одной перспективы подобного «обновления».

Р.Е. Значит, надо работать над собой – и просто работать, трудиться?

NN. Великая вещь – жизнь труда! Но с нею сживаются только сильные люди да те, которых осудил на нее какой-то проклятый прирожденный грех. Только таких он не пугает. Первых – потому что, сознавая смысл и ресурсы труда, они умеют отыскивать в нем наслаждение; вторых – потому что для них труд есть прежде всего прирожденное обязательство, а потом и привычка.

Р.Е. Хотелось бы, конечно, попасть в первую категорию. И еще хотелось бы, чтобы созидательный труд снова стал у нас цениться, чтобы простой человек вернул себе честь и достоинство.

---

Читатель, вероятно, уже давно раскрыл мою мистификацию. Да, «общался» я с Михаилом Евграфовичем Салтыковым-Щедриным. «Местом встречи» стал его роман «Господа Головлевы», изданный 130 лет назад, в 1880 г. Прошло столько времени, но как актуально, не правда ли? Будто и не разделяет нас бездна лет. Всё то же… Классика тем и ценна, что к ней можно обращаться постоянно, каждый раз находя что-то новое и созвучное своим мыслям. Оказывается, «уникальные» современные ситуации давным-давно изучены, а нам заблаговременно вынесены предупреждения и даны советы. Вот только доходят ли они до нас? Не обедняйте себя, читайте классику!

Другие произведения автора