Незаметно, с течением лет, мы как-то меньше радуемся жизни, становимся невеселыми и уныло-раздумчивыми. Но на жизнь пенять глупо: она нет-нет, да и преподнесет сюрприз, отвлечет от тоскливых мыслей. Для меня такие нечаянные радости - пернатые. Заряд бодрости в тяжелые минуты я получаю от птиц - самых обыкновенных для большинства, а для меня – чудесных, почти что райских. Нелегко на душе, кажется, что жизненное пространство сузилось до предела, но заметишь вдруг какую-нибудь птичку-невеличку, залюбуешься ею, заслушаешься ее треньканьем – и отступит грусть.

Объяснить чудодейственные свойства подобной орнитотерапии я не берусь. Знаю лишь, что пернатые утешители помогли не мне одному. Биолог и писательница Лидия Гоббе говорила об этом: «Мне известны случаи, когда встречи с нашими обычными птицами: синицами, дятлами, соловьями – вызывали такой подъем души у больного или отчаявшегося человека, что возвращали его к деятельной жизни, восстанавливали трудоспособность, даже спасали от смерти». Невероятно, но эти строки я прочитал после похожего, хоть и не столь драматичного случая.

Знойным, душным июльским днем все шло наперекосяк; плавился асфальт и кипел мой разум возмущенный. «Прелести» бесплодных мотаний по 40-градусной жаре доконали. Я брел по скверу, но тень не давала прохлады. Вдруг с липы на тротуар передо мной мячиком соскочил пушистый пестрый комочек – маленькая синичка-гаичка. Еще детеныш, птенчик: кругленький, крошечный даже для этого миниатюрного синичьего подвида. Крылышки и хвостик еще не вытянулись, яркие перышки не успели запылиться и выцвести, а тупенькому клювику только предстояло заостриться. Синички вообще птицы довольно осторожные, близко к ним не подойти. Этот же детеныш, видно, еще не пуганный человеком, спокойно подскакивал прямо у моих ног. Обратное движение – подскок с земли на ветку – пушистый мячик совершил лишь после того, как я проявил вопиющую бестактность – присел, чтобы лучше его разглядеть. Из-под листьев раздался возмущенный тоненький свист: «Эй, дядька, зачем ты меня напугал?!» Я невольно усмехнулся гаичкиной обидчивости и своей неловкости – и до конца дня ловил себя на том, что улыбаюсь, вспоминая забавного синичонка: отлегло на душе. А вечером, перед сном, открыл книгу Лидии Гоббе «Мои питомцы и друзья» - и прочитал те самые строки.

История сохранила множество преданий о привязанности к птицам великих людей. Дарвин в своих мемуарах признался, что в детстве простодушно недоумевал, почему не все джентльмены становятся орнитологами, ведь наблюдение птиц – такое благородное и увлекательное занятие!

Любовью к птицам отличался Моцарт. На портрете 1764 года работы Джона Цоффани восьмилетний виртуоз держит в руках птичье гнездышко. А много лет спустя Моцарт, прогуливаясь по Вене и насвистывая по своему обыкновению, был восхищен тем, что его мотив с ходу повторил скворец в клетке уличного продавца птиц. Скворец, конечно же, сразу был куплен. Своим мелодичным щебетанием он спасал композитора от приступов сплина. На смерть пернатого любимца Моцарт написал безыскусно- трогательные стихи:

Птичка-скворушка... Такие привычные много-много лет назад, скворцы давно не радуют нас своим пением, словно забыли о нашей полосе. Куда же они возвращаются после зимовки в Северной Африке? Лишь этой весной я неожиданно увидел двух черно-крапчатых короткохвостых птиц – и не поверил своим глазам: отвык. Присмотрелся к ним – и нахлынуло что-то из детства…

Красив и истинно человечен древний православный обычай выпускать на волю пойманных певчих птиц в светлый праздник Благовещения. Даруя волю самым свободолюбивым существам, человек утверждается в своём высшем, гуманном естестве, сам становится чище и свободнее. Это проникновенно выразил сосланный в Бессарабию Пушкин:

В чужбине свято наблюдаю Родной обычай старины: На волю птичку выпускаю При светлом празднике весны.

Я стал доступен утешенью; За что на бога мне роптать, Когда хоть одному творенью Я мог свободу даровать!

Только на свободе, естественные и непринужденные, птицы могут доставить нам истинное эстетическое наслаждение. Порождения вольной стихии должны жить на воле.

В саду родительского дома разрослись кусты космеи, вытянулись подсолнухи. Это излюбленные аэродромы и кормушки для синичек и щеглов. Я подолгу наблюдаю за ними в бинокль. Воробьи не могут подолгу удерживаться и перемещаться вверх тормашками: не так у них устроены лапки, а синицам и щеглам всё нипочём. Цветок созревшего подсолнуха - это солнечное затмение, к которому можно притронуться рукой: из-под темного, как попавшая в тень Земли Луна, диска семян выбиваются корональные всполохи - лепестки. Отяжелевший, в развевающихся желтых протуберанцах, гигантский цветок обращает свой темный лик к земле; полный штиль, безветрие, но голова-солнце заметно подрагивает: это устроившаяся вверх ногами синичка выдергивает семечки. Выцепит одно, перелетит на дерево, «разделает под орех» в укромном местечке - и обратно на цветок. Как только голова не закружится!

Самое фееричное зрелище – щеглы на космеях. Пестрые, сказочные птицы на космических по своей красоте цветах. Стебель у космеи тонкий и длинный, но совсем не гнется под севшей на цветок птицей – такая она невесомая. Небывалое сочетание красоты небесной и земной. Когда подует ветер, эти волшебные птице-цветы плавно раскачиваются под журчанье звонких трелей. Чудо!

Посреди нашего сада - большой надувной бассейн. Переливающимися солнечными бликами он прельщает юрких ласточек-акробатов. В жаркий полдень пить хочется всем. Для мелких пернатых мы наливаем воду в небольшие ванночки; щеглы, синички и воробьи полощут там горлышко и, барахтаясь, принимают ванны. Вот это жизнь! Ласточки же с лету пикируют на манящее зеркало бассейна, черпнут клювом капельку воды – и снова оттачивают в вышине высший пилотаж.

А приходилось ли вам замечать ночью в бинокль косяк уток на фоне полной луны? Незабываемо!

Впрочем, развеселить и потешить могут самые привычные – и поэтому незаметные птички – воробушки. Воробей, пожалуй, - единственная птица, которая отваживается жить рядом с человеком – повсюду. Эти крикливые забияки, казалось бы, настолько изучены, что почти очеловечены в нашем сознании. Мало какая птица заслужила столько прозвищ, поговорок и присказок, как этот «мужичишка в сером армячишке». Поведение и «манера» общения воробьев вызывают невольное сравнение с человеческими характерами и темпераментами. И наоборот, шумных, неуемных, расхорохорившихся людей часто уподобляют разбушевавшимся воробьям.

Что за невидаль – воробей?! Но представим себе, что воробьи так же редки в нашей полосе, как, например, туканы или колибри, и нам случайно посчастливилось увидеть этих «диковинных» птах. Наверняка мы изумимся неожиданной пестроте воробьиного наряда, который в обыденной реальности кажется нам грязно-однотонным. Подивимся и смелости маленькой птички (так-то мы называем ее наглостью), да и надоедливое чириканье покажется чуть ли не музыкой небесных сфер! Есть ведь такие примеры. Скажем, серебра в недрах Древнего Египта не было, поэтому там оно ценилось выше распространенного золота. Кому-то сравнение воробьев-крикунов с драгоценными металлами покажется неуместным; что ж, приведу другой пример. В середине XIX века только учились экспериментировать с бокситами, алюминий был большой редкостью, а изделия из него стоили катастрофически дорого. Сейчас никому и в голову не придет выкладывать целое состояние за алюминиевую тарелку, а тогда такие чудаки были. То же и с нашими воробьями: их много, поэтому и отношение к ним пренебрежительное. Но присмотритесь к ним – есть чему удивляться, хотя бы обилию оттенков, неприметной пестроте оперения. В годы «культурной революции» в Китае были уничтожены миллионы воробьев – их считали дармоедами и полевыми вредителями. Вскоре китайцы узнали, почем фунт лиха: на поля, «очищенные» от воробьев, хлынули настоящие вредители – насекомые. Крестьяне взвыли. Пришлось реабилитировать репрессированных птиц. Оказались воробьи хорошими и милыми.

Воробьи вообще горазды на выдумки, за ними можно подолгу с интересом наблюдать. Недавно они удивили меня новым «аттракционом» - «живыми» кустами. Обыкновенные кусты волчьей ягоды напряжно тряслись и издавали свистяще-щипящий рокот. Приглядевшись, я заметил, что в листве затерялись десятки копошащихся воробьев. Их было больше, чем самих волчьих ягод. Мое пристальное внимание «крылатой братве» явно не понравилось: «живой» куст разом, словно установка «Град», выстрелил залпом птиц-снарядов, которые в полном боевом порядке перелетели на высокую березу. Сверху в мой адрес зачирикались нешуточные угрозы. Простите, ребята!

Совсем недавно я повстречал еще одну диковинную райскую птичку. Упруго прижавшись рыженьким хвостиком к побеленному стволу липы, в метре от земли, это маленькое серовато-бурое, в ржавую крапинку существо с белым брюшком и длинным, тоненьким, немного изогнутым вниз клювом явно выискивало в коре насекомых. Птичка не сидела на месте: издавая тихо-протяжное, но довольно звонкое «тси-и, тси-и», она кругами, перебирая лапками, обходила ствол дерева. «Отсканировав» таким образом одну липу, она перелетела к подножью другой, поднялась по спирали метра на полтора – и опустилась к следующей липе. И так – целый ряд деревьев. Миниатюрный поползень? Вроде нет, поползней я хорошо знаю. Какой-нибудь маленький дятел? Не похоже. Я следовал за крохой, хотел внимательнее разглядеть ее: такой птички я еще не встречал. Малышку моя назойливость заметно нервировала: писк, весьма похожий на стрекотание сверчка, стал громче и пронзительнее, но она не улетала. Я устыдился своей навязчивости и, оглядываясь, удалился.

Дома открыл каталог птиц России – и нашел: «Обыкновенная пищуха, или сверчок, или ползунчик (устар.) — Certhia familiaris». Мне действительно повезло: эту изящную птичку, обычно кормящуюся в старых парках со стайками синиц, чаще слышат, чем видят: такая она маленькая и «закамуфлированная» под кору дерева. Если бы не побеленный ствол, я бы ее не заметил. На следующий день я стал высматривать в том же сквере эту совсем не обыкновенную (хоть и familiaris) пищуху. И я ее нашел, но лучше бы не искал. Маленькая пушистая сплющенная лепешка лежала под старой липой. «Кошка», - подумалось сразу. Но кошка съела бы птичку. «Машина сбила, отбросила сюда», - другая мысль. Но до дороги далеко, да и кормится пищуха только на стволах деревьев. Вдруг вспомнилась фраза из птичьего каталога: «Ползущая по стволу пищуха иногда подпускает человека вплотную». Значит, подпустила, и какой-то негодяй в избытке эмоций припечатал кроху подошвой к стволу. Неужели этот выродок испытал от убийства беззащитного небесного существа какое-то НЕЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ счастье?!

Роман Евликов