Не могу в дороге думать о дороге, но вот пришлось. А что еще делать? Проносящимся пейзажем с верхней боковой полки не налюбуешься, книга (о разорителях египетских гробниц) оказалась скучнейшей, а сидевшей напротив троице двадцатилетних пацанов модного теперь андрогинного типа было, к счастью, не до откровений с посторонними: они несколько часов кряду выпивали. Сквозь обрывки мыслей до меня доносились их изрядно загнусавившие голоса. Так поневоле я узнал, какие нынче в моде джинсы, какие очки клевые, а какие - «отстой», какие мобильники - супер, а какие – «жесть». Еще я получил бесценные познания о правильном поведении в Москве – чтобы сразу казаться «крутым челом», а не «последним лохом». Видимо, ребята из провинции наезжали в столицу за шмотками и уже считали себя москвичами.

На каком-то полустанке в вагон подсела пара пассажиров. В нашем отсеке появился богатырской комплекции мужчина лет сорока пяти; ему предстояло ехать вместе с веселой кампанией. Он заполнил почти все пространство, и тщедушные «москвичи» сразу присмирели, а я с удивлением всмотрелся в этого Микулу Селяниновича.

Его волосы, усы, брови и ресницы были соломенно-рыжими, да и лицо казалось рыжим из-за обилия веснушек и пробивавшейся щетины. Какое-то растерянное и подавленное выражение глубоко посаженных серых глаз никак не соответствовало всей монументальной фигуре. Новый попутчик снял потертую кожанку и оказался в самой затрапезной байковой рубахе в клетку. С ней довольно странно сочетались светлые и тонкие не по сезону брюки без ремня. Оценив его «прикид», модная троица довольно глумливо переглянулась: вид был явно не комильфо. Но что-то основательное, «правильное» сквозило в его облике, и я подумал, что это – следствие быстрых дорожных сборов, а не неряшливости.

Помявшись, мужчина попросил кого-нибудь из ребят поменяться плацкартой с его женой: ей досталось место в конце вагона, а соседи – старички, уже спят. «Не-е, мы не можем, мы тут все вместе отдыхаем», - было ему в ответ. Он не настаивал; сел к окну, положил огромные кулаки на стол и уперся в них взглядом.

Молчание длилось недолго. Рассмотрев пассажира и отнеся его к низшей касте, молодежь осмелела: 
 - Ну, ты че, в Москву едешь? - В глазах захмелевших юнцов огромный дядька из деревни стал мельче пигмея. К таким «крутые челы» на «вы» не обращаются. 
- В Москву, - со вздохом ответил человек-гора.
- По делам? 
- Да.
- Че, бизнес там у тебя? Гы-ы! 
- Да вот мы с женой, - начал было дядька, но, вглядевшись в нахальные ухмылки, осекся, - да, дело. 
- Делово-ой, бизьнисьме-ен, - загундосил один, - бабки, поди, хорошие огребаешь?
- Машина есть у тебя, джипак какой-нибудь, «Чероки» или «УАЗ-Патриот»? - съязвил другой.

В этой дрянной манере общения было что-то знакомое. Вспомнил: в «Осеннем марафоне» герой Евгения Леонова – забулдыга и резонер Василий Игнатьевич так же разговаривал с датским профессором Биллом - свысока, нарочито громко, усиленно артикулируя, будто отказывая собеседнику в способности понимать человеческую речь. Вот и рыжий дядька был для пацанов вроде инопланетянина. Мужчина, кажется, уловил все эти интонации – и, снова протяжно вздохнув, промолчал.

Когда молодежь надолго смолкла, дядька нарушил молчание: «В армии-то служили?» Парни прыснули в ответ: «Че мы, дебилы, что ли?!» Как выяснилось, один учился в институте, другому мать купила военный билет, а у третьего - больное сердце, ха-ха-ха!.. Дядька посмотрел на стоявшую перед страдальцем двухлитровую пивную бутыль и покачал головой. «Родители живы?» - «Угу». «Вы с ними… это, - запнулся он, - не ссоритесь?» - «Когда деньги дают – не ссоримся, гы-ы!» Мужчина кашлянул, встал: «Пойду проведаю жену».
 

Он вышел, а троица, промыв ему кости, приступила к обсуждению насущного вопроса – как вытягивать из родителей побольше деньжат. Я подивился их изобретательности и цинизму. Но более всего меня изумила невиданная выдержка взрослого здорового мужика, сносившего насмешки пьяненьких женоподобных юнцов. Стоило ему только цыкнуть, и они утихомирились бы. Наверное, это и есть снисходительность большого и сильного человека.

Перед тем как лечь спать, мужчина еще пару раз навестил жену. «Че он к ней ходит и ходит? Больная она, что ли?» - полюбопытствовал один. «Не, такие не болеют, - изрек второй, - ты его ряху видел? Тракторист. А жена, сто пудов, доярка». «Наверно, корова копытом долбанула». Все трое заржали.

Всю ночь дядька ворочался и тяжело вздыхал, - видимо, переживал. Все-таки достала его это шантрапа, решил я.
  Наутро троица, помятая и лохматая, тоскливо сгрудилась у стола; мужчина снова ушел к жене. Когда он вернулся, любопытный все-таки не выдержал: «У тебя че, жена больная? Ты от нее не отходишь».  
 

«А ты думаешь, здоровая? - хриплым от волнения голосом ответил мужчина. - Вчера телеграмму получили: сын в военной части погиб. Девятнадцать лет. Несчастный случай, сказано. Вот в первый поезд сели. Едем его забирать».

Все были ошарашены. «Оп-па…», - вырвалось у кого-то. Но «сердечный больной» быстро опомнился: «Сто пудов, это его деды убили. Надо его к независимому судмедэксперту везти, чтобы он его… ну, того…» Мужчина стал белее мела – даже веснушки будто пропали. Студент пихнул догадливого. «А че, - не унимался тот, - да сто пудов…»

Установилось тягостное молчание. Что нужно сказать, не знал никто. Да и что тут скажешь?
 

Мужчина тяжелым взглядом смотрел в окно. Парни сначала сидели смирно; когда же поезд въехал в Москву, стали пинать друг друга под столом от нетерпения: желанный Черкизовский рынок приближался. Еще час-полтора – и новые джинсы. Кто сказал, что счастья нет?