Предупреждение
  • JUser: :_load: Не удалось загрузить пользователя с ID: 575
Menu
RSS

Трое в лодке по Иловаю

Трое в лодке по Иловаю

Юра запланировал поход выходного дня на 23 апреля. Но с погодой Вильфанд подкачал: обещал тёплый апрель-май, а вышло наоборот – в ночь на 24 апреля температура должна быть два градуса по Цельсию. В субботу 23 апреля обещали дождь на весь день. Мы поверили и не пошли в поход. Отложили на вербное воскресение. Но дождя не было

 

 

.

Договорились выехать в воскресение в восемь утра на Юрином уазике. Мы еще с вечера загрузили в него лодку, весла, проверили наличие помпы. Взяли запасные сапоги. Юра просто так не отпустил меня, как само собой разумеющееся предложил продегустировать народный напиток, достав сала и уже увядших яблок сорта Мартовское. Конечно, были разговоры…

Без десяти восемь следующего утра, натужно урча, уазик мягко подкатил к моему дому. Предстояло ещё заехать за Серёгой Петровым. Ярко светило утреннее солнышко. Термометр показывал шесть градусов тепла. Остановились на улице Советской около магазина подождать Серёгу. А вот и он, коротко стриженный с небольшой бородкой, весь седой, но ещё крепкий, в анораке бодрым шагом приближается к нам. Недолгие разговоры и мы уже едем в сторону Ранино. Асфальтированная дорога была слегка разбита после весенних разливов и перепадов температуры и нас иногда потряхивало на колдобинах.

После Ранино дорога сворачивает в лес. По песчаной колее нам предстояло проехать несколько километров. Дорога была неровная, но плавная, мы то и дело ныряли в лужи, образованные после дождя. С прошлого раза мы ещё обратили внимание, что неровность дороги образуется проезжающими машинами: небольшая лужица способствует образованию впадины после многочисленного проезда машин. И чем больше впадина, тем больше в ней воды, тем больше вымывается из неё песка.

Вскоре мы проехали Иловайское лесничество, у одного из домов стояли мужики и радовались утреннему солнышку. Юра поприветствовал их звуками клаксона, они в ответ с удовольствием помахали руками. Также незаметно миновали неизменный детский летний лагерь отдыха, и вот перед нами открылась поляна перед барским домом, возвышенность за ним, несколько сосен, которые мы помнили ещё с давних времён.

-     Юра, а вон на том бугре раньше стояли три домика, я как раз вчера рассматривал фотографии тридцатилетней давности этого места …

-     Разобрали давным-давно местные жители…

Юра в прежние времена, когда занимался пчёлами, месяцами стоял в этой местности с ульями и все места здесь знал.


 

Остановились около барского дома. Зрелище было жалкое: дом практически развалился и войти в него было невозможно. Балкон над входом упал, перекрыв его. Крыша сгнила и потихоньку рассыпалась. Пристройка справа стояла уже без крыши, толстое бревно перекрытия лежало рядом. Но фронтон крыши всё ещё был инкрустирован резными из дерева рисунками.

Мы молча рассматривали дом, пустые проёмы окон, белевшие внутри стены ещё оставшихся комнат, рисунки на фронтоне.


 

-     Вот эти узоры, на верхней части были изготовлены ещё в барские времена, а эти потом доделали, – начал объяснять со знанием дела Юра.

Неужели до сих пор сохранились?.. – думали мы, стоя перед стариной и чувствуя её угасание.

-     И вообще это был постоялый дом. Здесь ночевали купцы, привозившие зерно на мельницу.

Я вспомнил этот дом таким, каким он был в шестидесятых годах, он тоже стоял пустой, не было ни крыльца, ни окон. Помню я заходил внутрь. Мы тогда с экскурсией приходили сюда из пионерского лагеря. Говорили, я запомнил: идём на нижнюю мельницу. Потом дом отремонтировали и в нём можно было даже жить.


 

Наконец мы надули лодку, и Юра поехал на машине к роднику – это была середина пути, который мы намеревались преодолеть. Нужно было машину там оставить. После его возвращения, а вернулся он быстро, преодолев на машине и пешком несколько километров, мы спустили лодку на воду. Я уселся впереди, Серёга с Юрой сзади и течение понесло нас по руслу реки. Слегка управляя лодкой с помощью вёсел, мы легко уходили от прижимов и лежащих в воде деревьев.

Иногда из прибрежного леса доносились редкие птичьи голоса. Над водой проносились, садясь на голые веточки, маленькие пташки. Мы приглядывались и узнавали то невзрачную овсяночку, то красновато-коричневого щегла, а вот расправив крылья, сразу став синим, пролетел над водой зимородок обыкновенный, мелькнув ярко-оранжевым брюшком. На торчащую из воды кочку уселась трясогузка, нервно покачивая хвостиком.

-     Скворцов совсем нет, – заметил Сергей. – Вот уже который год. Что-то в природе меняется, и птицы на это реагируют.

-     Может насекомых стало меньше, на всех не хватает.

Мимо басовито жужжа пролетел шмель. А когда стихал ветерок и слегка припекало солнце, на нас налетала стайка мошкары, назойливо мельтеша перед лицом. Что их так привлекает? Наши глаза напротив?


 

Мы плыли по спокойной, мутной воде, поглядывая по сторонам. Нас окружала тишина. Крапива ещё не поднялась зелёным кордоном, и берега были открыты взору, простиравшемуся далеко сквозь частокол ещё не облиственных дерев. Подумалось о том, а можно ли вот здесь жить долгое время в одиночестве. А что делать здесь? Мы не привыкли к одиночеству, нам нужен городской шум. Он нас успокаивает, в нём мы чувствуем себя защищёнными. Я уж не говорю про заботы, к которым мы привязаны.

Пролетел желна, он же чёрный дятел и скрылся среди редких сосен. Мы взглядом проводили его. По правому берегу угадывалось открытое пространство. Вышли на берег, преодолев небольшие завалы, пройдя по корявой поляне. Перед глазами предстало выжженное место.

Неделю назад, таким же солнечным днём мы выезжали в лес за можжевельником. В поисках этих небольших, зелёных кустов Юра довёл нас до Паники – это такое понижение рельефа, в низовьях которого скапливалась вода, создавая русло реки. И сейчас проплывая по реке тёплым апрельским днём, мы всё равно не осознавали уникальности этого момента, оно придёт позже, когда ощущения этого дня начнут стираться в памяти, и мы будем озабочены текущими делами. Хороший всё же месяц апрель.

Подошло время обеда, и Юра достал сала, которым мы заели коньячного цвета жидкость его же приготовления.

В лесу слева раздался необычный звериный крик. Кто это, подумали мы?

-     Это ворон, – предположил было Серёга. – Хотя откуда он…

-     Нет, это лось – выдвинул более правдоподобную версию Юра. Все согласились с тем, что это был лось, хотя мы его и не видели.

Неожиданно от правого берега поднялась и полетела, опустив длинные ноги и вытянув окрашенную слегка изогнутую шею, большая птица.

-     Смотрите, журавль в небе!.. – воскликнул я, указывая на птицу.

-     Журавли по одному не живут, чаще стаями и в степной, по крайней мере, безлесной территории, – возразил много знающий Юра. – Это была цапля или большая болотная выпь. Судя по размерам, это была выпь, потому что цапля поменьше. Однако, выпи тоже по одной не живут, а целыми колониями на облюбованных ими территориях, например, на правом берегу Воронежа в береговых зарослях между Ратчино и Гудово. Их там сотни. Поэтому, остается одно – большая цапля. Впрочем, мужик, у которого мы видели больших чаек в посёлке Дальний, говорил, что к нам стали прилетать весной большие птицы, то ли фламинго, то ли пеликаны. Может это как раз такой случай, потому что цапля всё же поменьше.

-     На выпь точно не похожа. Да и на цаплю… Я цаплю видел на Воронеже после Ратчино. Я бы узнал, она более однородна по окраске. Жаль, не успел сфотографировать.

 

Поперёк реки лежали деревья, полностью перекрыв русло. В одном месте, посередине, вода переливалась через бревно. Место было узнаваемо по прошлому походу: вот перепиленный сучок для прохода байдарки. Мы с Серёгой вышли из лодки, встав на бревно, и протащили её наполовину через препятствие. После того, как Юра переместился в переднюю часть лодки, мы легко протащили лодку на чистую воду.

Наконец показался брод через реку, он угадывался по низким берегам. Стали видны очертания дорог, уходящих в лес. Мы причалили к левому берегу, и Юра пошёл за машиной. Вдвоём с Серёгой помыли лодку, и присели на берегу в ожидании Юры. Припекало полуденное солнышко.


 

Помолчали и Серёга, сам будучи поэтом, завёл речь о поэтах.

-     Вот у Бориса Пастернака поэзия лучше, чем проза. “Доктора Живаго” я так и не смог одолеть, – поделился о своём Серёга.

-     А я вот и не читал, книга так и осталась стоять на полке магазина, фильм смотрел только. Напоминает “Клима Самгина” Горького. Вот “Гамлета” Пастернак талантливо перевёл. Помнишь: “Быть или не быть…” Или вот небольшое стихотворение:

Весна, я с улицы, где тополь удивлен,[1]

Где даль пугается, где дом упасть боится,

Где воздух синь, как узелок с бельем

У выписавшегося из больницы.

Где вечер пуст, как прерванный рассказ,

Оставленный звездой без продолженья

К недоуменью тысяч шумных глаз,

Бездонных и лишенных выраженья.

Тополь удивлён, даль пугается… Для меня было неожиданным такое словотворчество. Наверное, поэзия состоит вот в таком видении окружения. Не просто банальное описание ближайших предметов, а придание им одушевлённости. Здесь мы должны понять, что у выписавшегося из больницы узелок с бельём синий. Такое вот нелогичное сравнение воздуха с узелком белья. И мы реагируем на такие сочетания: даль пугается, тополь удивлён. Мы начинаем представлять себе удивление тополя, потому что никогда этого не только не видели, но и не представляли. И здесь поэт даёт нам такую возможность, по-новому взглянуть на тополь. Хочется надеяться, что это был именно тополь, а не липа, например. Тогда ритм нарушился бы. Хотя, какая разница, тополь, так тополь. Их в городах в то время очень много высаживали. Сам Пастернак, анализируя стих Пушкина из седьмой главы «Евгения Онегина»:

И соловей, весны любовник,

Поёт всю ночь. Цветёт шиповник.

Спрашивает: почему – любовник? – И далее он рассуждает: – Вообще говоря, эпитет естественный, уместный. Действительно любовник. Кроме того – рифма к слову «шиповник»[2].

Вскоре подъехал Юра и присоединился к обсуждению творчества знаменитых поэтов.

-     У Иосифа Бродского поэзия не очень, – говорили ребята со знанием, – хотя он лауреат Нобелевской премии. Но здесь замешана политика.

-     Но я не думаю, что это так. Всё же давайте почитаем стихи, – предложил я.

Когда теряет равновесие[3]

твое сознание усталое,

когда ступени этой лестницы

уходят из под ног, как палуба,

когда плюет на человечество

твое ночное одиночество, -

ты можешь

размышлять о вечности

и сомневаться в непорочности

идей, гипотез, восприятия,

произведения искусства,

и – кстати – самого зачатия

Мадонной сына Иисуса.

Другое небольшое стихотворение:

Ты стоишь в стакане передо мной, водичка,[4]

и глядишь на меня сбежавшими из-под крана

глазами, в которых, блестя, двоится

прозрачная тебе под стать охрана.

Ты знаешь, что я — твое будущее: воронка,

одушевленный стояк и сопряжен с потерей

перспективы; что впереди — волокна,

сумрак внутренностей, не говоря — артерий.

-     А ты говоришь… Как образно передал поэт водичку, глядящую на него глазами, которую до поры охранял стакан. Но вскоре её выпьет человек, представленный одушевлённым стояком и сумраком внутренностей.

-     Или вот:

Ни тоски, ни любви, ни печали,

ни тревоги, ни боли в груди,

будто целая жизнь за плечами

и всего полчаса впереди.

Осип Мандельштам. Хороший поэт. Один из многих, которые прошли мимо нас.

Умывался ночью на дворе, -

Твердь сияла грубыми звездами.

Звездный луч - как соль на топоре,

Стынет бочка с полными краями.

На замок закрыты ворота,

И земля по совести сурова, -

Чище правды свежего холста

Вряд ли где отыщется основа.

Тает в бочке, словно соль, звезда,

И вода студеная чернее,

Чище смерть, соленее беда,

И земля правдивей и страшнее.

Как они – критики – все различают стихи? А по мне у всех стихи хорошие. Все в рифму и ритм есть. Критики как рассуждают: вот твердь сияла грубыми звездами. Твердь – понятно, это на небесах. Но твердь исчезла четыре тысячи лет назад, после потопа, так что твердь не может сиять звездами, причём грубыми. Почему – грубыми? Могут ли быть они грубыми? Яркими, мерцающими, ещё какими, но – грубыми… Но возможно, в этом и есть поэзия, напомнить нам о тверди, на которой грубые звёзды. Это восприятие самого поэта. Он так представляет себе мироздание и передаёт его нам.

Надо сказать, ни один из этих поэтов не был включён в школьную программу в наше время. В советское время. И мы их не знали, не знали и их очаровательную поэзию.

А Сергей Есенин прост, и его любит весь народ, он включен сейчас в программу по изучению литературы. У него стихи мелодичны.

Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.

Ты теперь не так уж будешь биться,

Сердце, тронутое холодком,

И страна березового ситца

Не заманит шляться босиком.

Дух бродяжий! ты все реже, реже

Расшевеливаешь пламень уст

О моя утраченная свежесть,

Буйство глаз и половодье чувств.

Я теперь скупее стал в желаньях,

Жизнь моя? иль ты приснилась мне?

Словно я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне.

Все мы, все мы в этом мире тленны,

Тихо льется с кленов листьев медь...

Будь же ты вовек благословенно,

Что пришло процвесть и умереть.

Впервые я услышал эти стихи в восьмом классе от пионервожатой – студентке пединститута. Они были запрещены советской цензурой. Нас в то время поразила тоска молодого человека, связанная с бренностью нашей жизни. Дети очень чувствительны к такому восприятию жизни. Именно в таком возрасте в них сидит страх смерти, как невероятного ещё события, может потому, что уже были свидетелями ранних смертей своих сверстников. В восемь-девять лет я видел гроб с таким же, как я, мальчишкой, упавшего с крыши и разбившегося. Много людей вышло проводить его. Запомнился сладковатый запах смерти среди зимнего дня.

Мы тогда воспринимали эти стихи, а они были уже песней, так же, как будем воспринимать их и через пятьдесят лет. Это не бодрая поэзия в песнях нашей молодости, от которой мы уставали:

Неба утреннего стяг…,[5]

В жизни важен первый шаг.

Слышишь: реют над страною

Ветры яростных атак!

И вновь продолжается бой.

И сердцу тревожно в груди…

Ты слышишь? Сразу вспоминается коммунистический союз молодёжи. Пафос отчётных собраний… Лозунг над сценой: Коммунизм – это молодость мира и его возводить молодым… Речёвки: Ленин, Партия, Комсомол…

Я попросил Серёгу прочитать свои стихи. Он достал свою потрёпанную тетрадку и погрузился в её изучение. А я пока обратился к Фёдору Тютчеву:

Лист зеленеет молодой —[6]

Смотри, как листьем молодым

Стоят обвеяны березы

Воздушной зеленью сквозной,

Полупрозрачною, как дым...

Но мне больше нравится стихотворение “Весенняя гроза”, которое мы ещё в школе учили:

Люблю грозу в начале мая,

Когда весенний, первый гром,

Как бы резвяся и играя,

Грохочет в небе голубом.

Гремят раскаты молодые,

Вот дождик брызнул, пыль летит,

Повисли перлы дождевые,

И солнце нити золотит.

С горы бежит поток проворный,

В лесу не молкнет птичий гам,

И гам лесной, и шум нагорный-

Все вторит весело громам.

Ты скажешь: ветреная Геба,

Кормя Зевесова орла,

Громокипящий кубок с неба,

Смеясь, на землю пролила.

Наконец Серёга зачитал мне своё стихотворенье, написанное трёхстопным ямбом:

О дубе том (Когда б мне был покой)

Когда б мне был покой

На четырёх ветрах:

Стол, ветер и судьба.

Для дуба среди Режи.

То утро величать

Зелёною рукой

Я б тоже смог

С разрыва побережий.

И с небом сочетать

Волнующие дали.

Для парусины снов

Нагуливать ветра.

Лишь только в Режу ту

И место попадали,

Не почвенность и страх

И не обряд труда.

 

И по зиме, во стынь

Прореженной округой

С тобою на плече

Блаженствовать кума.

Под карканье свистеть

В заносы под округой

И чуять озорство

Лаптёжника ума.

Простору – глаз подай,

Изображенью – память.

Как первобытен бег

Побегов, так и прут!

Живучи небеса.

А ветры? Вон как манят.

И гонит вдаль река.

Терпение и труд.

 

А что, чем хуже тех же авангардистов… Нет, всё же наберу денег, пойду куплю томики стихов Пастернака, Бродского… – думал я с тоской об упущенном. – Зато “Войну и мир” Толстого два раза читал – оправдался я перед собой. Да, нужно перечитывать классику: “Мёртвые души” Гоголя, “Братья Карамазовы” Достоевского, например. Но пожалел шестьсот рублей за книгу “Бесогон” Михалкова. А что читать, я по телевизору его иногда слушаю. Например, его рассуждения о музее “Ельцин центр” в Екатеринбурге, на который потрачены сумасшедшие деньги[7], и в котором исподволь меняют сознание подрастающего поколения, незаметно вроде как искажая нашу недавнюю историю.

Надо попросить Елену Михайловну мне на день рождения подарить книгу Достоевского “Идиот”, не могу прочитать её в электронном виде, хочется страницы перелистывать и видеть настоящие буквы. Елена Михайловна не заставила себя долго ждать: она действительно подарила мне книгу Достоевского “Идиот”.

Юра достал бензопилу и напилил несколько чурбачков. Когда я их разрубил, то оказалось, что они сырые. Пришлось пилить новые дрова. Пока костёр разгорался, я вышел на влажный берег, на то место, где зимой прошлого года делал фотографию реки и сделал новое фото, уже весеннее.


 

Вскоре мы приготовили ужин у костра. Серёга достал сосиски, и мы обжарили их на огне, нанизав на веточки. Остатки коричневой жидкости растворились в наших желудках, слегка вскружив голову. Закусили солёным салом и рисово-овощным салатом. Между тем заканчивался день, и посвежевший воздух среди лесных деревьев наполнился птичьими трелями.

Лодку мы загрузили сверху на машину и лесными дорогами отправились домой. Когда мы подъехали к Юриному дому на “поле чудес”, на землю опустились сумерки. Снимая лодку с багажника машины, мы случайно зацепили лодкой за торчащий болт и немного порвали баллон. Эх, досада, – подумали мы, – нужно теперь клеить…

Уже в темноте Юра довёз меня до дома.

Войдя в пустую квартиру, я вспомнил своих близких и подумал о том, что мы как-то невнимательно относимся к друг другу, не ценим время совместного проживания. Сегодня мы побыли вместе с друзьями вдали от дома всего несколько часов. А это целая эпоха. И за это время мы не успели озвереть друг от друга.

24 апреля 2016 г. Река Иловай от барского дома до каменного карьера.

(запись с 24 апреля по 9 июля 2016 г.)

 

 

Юра, прочитав рассказ, оценил:

-     Хорошо получилось. Романтично. А первая половина почти как у Виталия Бианки. Кстати, та большая птица была аистом. Мне брат говорил, что в том месте семья аистов живет уже давно.

P.S. А лодку я заклеил.

 



[1] Весна

[2] Пастернак Б. Доктор Живаго, М.: ЭКСМО, 2015. - с. 331.

[3] Одиночество

[4] Стакан с водой

[5] Стихи Н.Н.Добронравова, муз. А.Н.Пахмутовой

[6] Фёдор Тютчев “Первый лист”

[7]На финансирование Центра из федерального бюджета было выделено 2 млрд рублей, на приобретение самого здания в Екатеринбурге, а также еще 3 млрд рублей на его обустройство. Помимо этого, 2 млрд рублей коммерческого кредита от министерства по управлению государственным имуществом Свердловской области (МУГИСО). Это возвратный кредит, с которого платятся проценты. (http://pravdoryb.info/v-ekaterinburge-otkryvaetsya-eltsin-tsentr-76407.html)

Последнее изменениеВторник, 29 Ноябрь 2016 13:52
Другие материалы в этой категории: « История открытия
Наверх
Наименование СМИ: сетевое издание «Деловой Мичуринск»
Учредитель: Автономная некоммерческая организация "Здоровая нация"
Главный редактор: Поляков Д. А.
Адрес электронной почты редакции: delovoy-m@mail.ru
Телефон редакции: 8 (47545) 5 -22 - 24
Адрес редакции: 393761, Тамбовская обл, г. Мичуринск, ул. Красная, д. 97А, к. 1
Зарегистрировано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций.
Свидетельство о регистрации Эл № ФС77-76318 от 26.07.2019 года.