Его имени я не знаю. Это прозвище так пристало к его нескладной, будто и вправду сделанной из домашних заготовок фигуре, что в разговоре о нем «за глаза» заменяло имя-отчество. Первый раз я увидел его двадцать с лишним лет назад. К нам, третьеклашкам, пришел странный дяденька: высокий, худой, неловкий, с вьющимися русыми волосами и особенным, не разгаданным мною тогда выражением светлых глаз - каким-то наивным и теплым. «Преподаватель из Дома пионеров», - представила его учительница. Разглядев его, мы сразу поняли, что это – очень добрый человек.

На учительский стол он взгромоздил большую сумку, а из нее достал поделки из природного материала: зверюшек, человечков, сказочных обитателей. Помню, что все в классе ахнули: фигурки были как живые. Как-то робко и застенчиво он пригласил всех желающих в свой кружок – мастерить чудесные поделки и любоваться природой. Он рассказал, какой это интересный и кропотливый труд – отыскать в лесу подходящую ветку или корешок, а затем вдохнуть в эту деревяшку жизнь. Я уже ходил в авиамодельный кружок, поэтому приглашением не воспользовался. Не знаю, многие ли записались к нему; я заметил только, что учителя относятся к нему с иронией, как к чудаку. Такое настроение передалось и ученикам, поэтому «обход» классов был для него, видимо, делом малоприятным: над ним подсмеивались, хихикали и умничали – приметили, что взрослый человек совершенно безобиден.

Потом мы часто видели, как он везет из леса на стареньком велосипеде багаж – раздутый портфель с ветками, шишками, кореньями и желудями. «Самоделкин дрова повез», - смеялись ребята. А по праздникам у Дома пионеров организовывались выставки, и у столика самоделкинского кружка всегда толпились люди: уж больно чудны были диковинные фигурки. Все улыбались. Добрые поделки, изготовленные добрыми руками, дарили радость. К концу школы у меня появилась собака, начались прогулки по лесу, и в заброшенных уголках мы иногда сталкивались с Самоделкиным. Я просто любовался природой, а он общался с нею: оглаживал стволы деревьев, подолгу разглядывал ветви. Видно было, что поиск материала для поделок – не главное. Он впитывал в себя впечатления и ароматы леса.

Лет через десять моя собака умерла. Бродить одному по знакомым тропинкам – унылое занятие; в лес меня не тянуло. Выставок же самоделкинских чудес больше не было. Наверное, Самоделкин оказался за бортом новой, рыночной, жизни. Я его долго не встречал.

  Потом я уехал в другой город. Поиски и устроение места под солнцем заняли много времени. В недавний приезд на родину я разговорился на улице с приятелем; к ближайшему магазину на разбитом велосипеде подъехал пожилой потрепанный мужчина, и нам пришлось посторониться. Человек замкнул цепью колесо, зашел в магазин и через пару минут появился в чумазом халате и метлой в руках. Угрюмо оглядевшись по сторонам, он принялся мести тротуар. Я узнал характерную внешность Самоделкина. Так вот что с ним. На душе стало тоскливо… Изменился он сильно: совсем иссох, поседел, а лицо как-то потемнело. Только глаза остались прежними. Я вспомнил, как поразили меня эти глаза много лет назад, и стал всматриваться (как мне казалось, незаметно) в его лицо, чтобы разгадать этот секрет.

  В затравленном взгляде явно пробивалось то, давнишнее, выражение. Что же это такое?! Вдруг почему-то вспомнилось описание взгляда умирающей Лизы Болконской: детские глаза, непонимающие, покорные и удивленные в немом вопросе: «Что я вам сделала?» У Самоделкина были точь-в-точь такие глаза – удивленные, беззащитные, детские! Правда, чтобы понять это, мне нужно было повзрослеть.

  Наверное, только таким взором – добрым, наивным и удивленным – можно увидеть вокруг себя что-то необычайное, чудесное. Тысячи людей бродили по лесу, пинали ногой упавшие шишки, машинально ломали ветки, и лишь глаза Самоделкина угадывали душу в лесном хаосе.