Menu
RSS

ПОСЛЕДНЯЯ ГАСТРОЛЬ АРТИСТА (Вадим Гранитов. )

В.Гранитов Мичуринск

Помните у Задорнова, мужик пишет объяснительную: " Мы с мужиками выпивали. Потом, чтобы нам стало веселее, я пошёл домой за ружьём. Когда они меня увидели, они, почему-то побежали. Я, чтобы привлечь их внимание, стал стрелять. По ним...". Ну и так далее. Нам почему-то это кажется смешным. Очень может быть. Ну да ладно, психологические особенности поведения наших сограждан оставим для следующего раза, хотя все равно коснуться этого придется и сегодня. У нас ведь свой взгляд и на общение, и на искусство, и даже на прекрасное. Мы по-своему понимаем классику и классиков. Мы и жизнь видим несколько по-другому. Мы не придумываем фарс. Он с нами всегда. И это большинство из нас не пугает и не смущает.

Итак, вот немного похожая, по накалу страстей и непредсказуемости поведения героев, история. Когда-то, в одном небольшом тихом городке жили-были два абсолютно разных и незнакомых между собой мужика. Одного из них, помятого жизнью и алкоголем, тщедушного и уже лысоватого, постоянно чем-то обеспокоенного, и куда-то спешащего, звали Валентин. Но это впрочем, по паспорту, а в миру - просто Валек. В далеких теперь 70-х он строил Олимпийскую деревню в Москве, потом куда-то исчезал, работал токарем на заводе, грузчиком в магазине и т.д. Впрочем, глагол "работал" по отношению к нему употребим лишь в прошедшем времени. Валек, от большинства других таких же мужиков, отличался тем, что всегда и на все имел свою собственную точку зрения. И всегда и везде высказывал ее. Особенно в моменты душевного подъема и волнения.

 

Другого мужика, низкорослого, толстого и вальяжного, с блестящим круглым лицом и злыми умными глазками, звали Герман Арнольдович и работал он, как и подобает человеку с таким редким именем и отчеством в местном драмтеатре помощником режиссера. Жизнь тоже основательно потрепала его, оставив нетронутыми лишь амбиции и ощущение непризнанной и нерастраченной гениальности. И очень волновало провинциального служителя Мельпомены то, что некогда самый читающий в мире народ, вдруг перестал любить театр. Причем в один прекрасный миг. Взял и перестал. Он, пытаясь понять предположительные причины наступившего российского равнодушия и прогрессирующей бездуховности, везде и постоянно говорил об этом, пафосно возмущаясь, волнуясь и нервно поправляя очки в тяжелой роговой оправе. Лицо его в такие минуты становилось красным и напоминало переспелый помидор. Правда, с волнением и болью говоря о Станиславском и Вахтангове. Герман Арнольдович всех своих слушателей и собеседников, независимо от пола и возраста, называл только на "ты", при этом не терпел несогласия, и если кто-то спорил с ним, то мог послать очень далеко. По-русски. Не смотря на свое редкое имя и глубокие, пугающие провинциальным размахом, размышления о скрытой фабуле и абстрагирующей концепции современных театральных произведений.

Но вернемся к Вальку. Человеку, до определенного времени весьма далекому от сцены. Однажды по-левитановски прекрасным летним вечером, когда душа требует романтики и чистого трогательного общения, он встретил своего друга, с которым вместе когда-то трудились на заводе и потому оба были несказанно рады встрече. Особенно Валек. Направились к нему домой. По дороге. Валек, сбивчиво попросил приятеля, что бы дома он представился его жене, как корреспондент какой-нибудь газеты, пришедший к ним домой поговорить о жизни. Что даст им возможность провести вечер без обличительных речей и глупых рассуждений его надоедливой супруги на тему морального облика и потерянной совести Валентина и его друзей. Другу идея очень понравилась. Для убедительности он даже завязал шнурки на ботинках и застегнул все пуговицы на рубашке. Все, которые были. Но поговорить в этот вечер о производственных и житейских проблемах друзьям не удалось.

В.Гранитов милиция МичуринскПортвейн с географическим названием "Кавказ" был куплен по дороге. Постепенно, настроение Валька улучшалось, и он даже вспомнил смешную, но запавшую в его широкую душу, историю, как когда-то, возле этого магазина его забрали на 15 суток. Он на секунду остановился, рукой пригладил грязные волосы, шумно вздохнул и закрыл глаза. Нахлынули воспоминания... Товарищ по цеху с возмущением узнал, что его друг прошлым летом, на этом самом месте невинно пострадал за убеждения, так как был твердо убежден, что пить водку можно прямо на улице. Нахлынувшие чувства заставили Валька выступить с гневной импровизированной речью против административного произвола и насилия. Он красиво выкидывал вперед трясущуюся правую руку и по-горьковски, искренне и тревожно вопрошал, воровато озираясь по сторонам: "Может или нет культурно выпить рабочий человек? А если может, то где?" Вопрос скорее был риторический. Потом он медленно разводил руками, шмыгал носом, смотрел на свои грязные и пыльные сандалии без пряжек и со слезой в голосе отвечал сам себе: " Да нихде..." Постепенно возле оратора собралась кучка сочувствующих и алкогольно-настроенных, что вдохновило выступающего на дополнительные незапланированные рассуждения на экономическую тему о неправильном соотношении цены и качества винно-водочной продукции. В числе случайных зрителей оказался и Герман Арнольдович, который, внимательно слушая финансово-аналитческие выкладки и ремарки, в душе соглашался с незнакомым оратором. Особенно в вопросе, так сказать, цены и качества. И даже, почему-то волнуясь и переживая, отметил про себя: " Вот она - правда, жизни! Простой русский мужик, а ведь, как верно и точно говорит! Народ он все понимает... Его бы на сцену..." Место это видимо было волшебным, так как домой Валентин с другом в этот вечер так и не попали. Как впрочем, и в следующие 15 суток. Зато загремели в вытрезвитель.

В этом заведении. Валек продолжил свое выступление и даже войдя в роль, потребовал, что бы все, что он говорит, - записывал его друг - корреспондент. Друг - "корреспондент", тупо глядя в стену, держа в руках свои ботинки, меланхолично требовал пишущую машинку, адвоката и почему-то переводчика, после чего в который раз жалостливо просил дежурного позвонить домой и сказать стерве Наташке, что бы она его: "...седня не ждала..." На третий день каторги их с такими же алкогольнозависимыми и свободомыслящими товарищами, привели в местный драмтеатр, где шла постановка "Отелло". Они должны были тихонько вынести из-за кулис ящики с каким-то хламом. За кулисы эта бригада попала именно в тот момент, когда главный герой, вытаращив глаза, сценически страстно душил героиню. Героиню играла местная звезда, чья бабушка выступала на этой сцене еще во времена последнего царя. Момент полный фарса и напряжения. Так сказать, жирная логическая точка в витиеватой цепочке жизненных событий. Герман Арнольдович в красных носках и стоптанных домашних тапочках, стоял в оркестровой яме и, держа в руках контрабас, показывал актеру, как надо душить жену. Он яростно, словно петергофский Самсон, раздирающий пасть льву, сжимал обеими руками инструмент, тяжело сопел и что-то приговаривал. Несмотря на его волнение, выглядело очень правдоподобно. Даже более чем. Неожиданно, тяжело и громко кашляя, на сцену выбежал Валек и голосом полным негодования и ненаигранной злости, прокричал, яростно сжимая кулаки: "Давай, братан! Души ее *уку! Она два раза меня в ментовку сдавала!" Актриса, оказавшаяся бывшей соседкой "каторжанина", немедленно и проворно ожила, вскочила, презрительно сощурила глаза, вытянула вперед худую руку и не менее выразительно истерично завопила: "Алкаш!" В итоге, трагедия стала комедией. Полупустой зал с надрывом аплодировал стоя и кричал "Браво!", и даже "Бис!". Герман Арнольдович, стоя внизу ничего, не мог понять, и сняв очки, что-то удивленно шептал, глядя на нового героя. Говорят, что после этого случая, пару вечеров в театре был полный аншлаг. Приходил даже какой-то инструктор из горкома партии. Но повторов не было. Что вполне естественно. Здесь бы и закончиться этой провинциальной истории. Но нет.

Прошло еще какое-то время. Валек устроился работать в этот театр. Рабочим сцены. И вот однажды, театр, к неописуемой радости Германа Арнольдовича и его коллег по цеху, выехал на гастроли в соедини город, что уже было событием в жизни труппы и режиссера, который постоянно и настойчиво твердил всем, что: "...театр, есть зеркало нашей ****ской жизни, и потому, люди нам верят, как самим себе..."

В один из вечеров вновь давали "Отелло". На сцене все было, как обычно. Стареющий Отелло, в который раз с уже нескрываемым удовольствием душил немолодую партнершу, а та довольно наигранно изображала ужас и раскаяние. Звали Отелло на самом деле - Ашот Георгиевич. А актрису, игравшую роль Дездемоны - Тамара. Похоже, что именно этот момент доставлял искрению радость актеру. У Дездемоны был маникюр и накрашенные алым болгарским лаком ногти. Из под длинного платья выглядывали потертые белые туфли, которые продавались в обувном отделе универмага возле автовокзала. У Отелло Георгиевича на левой волосатой руке были золотые часы "Полет" и не было одного нижнего переднего зуба. И, тем не менее, зал скучал. Было душно и тоскливо. Когда главная героиня аккуратно повалилась на пол, а Отелло заученно поднял вверх к потолку руки и закатил уставшие, воспаленные от водки и вермута глаза, на сцену шатаясь, в фиолетовом спортивном трикотажном костюме и черных, перепачканных мелом, кедах, вышел Валек. Он, прикрывая от света софитов рукой глаза, внимательно посмотрел в зал, глубоко вздохнул и, тыча грязным пальцем в лежащую героиню, обращаясь к залу, взволновано и проникновенно, сказал: " Так ей *уке и надо! Она меня в том году два раза в ментовку сдавала!" На следующий день в театре был аншлаг. Но повтора опять не было. После этого из театра исчез и самый "популярный актер сезона" по имени Валентин. Или просто Валек. Который всего лишь подтвердил слова Германа Арнольдовича, что: "...театр, есть зеркало нашей…" Ну дальше, вы в курсе.

{jcomments on}

Наверх
© 2016 Деловой Мичуринск
Использование любых материалов сайта допускается только с указанием активной ссылки на этот сайт

НЕЗАВИСИМОЕ ИЗДАНИЕ. УЧРЕДИТЕЛЬ ПОЛЯКОВ Д. А.

тмм

 /